— Сам-то я что знаю! — беспомощно развел руками Максим Максимилианович. — Такое на парня навалилось!..
— Но ведь надо же понять, разобраться. Павел задумал свою судьбу так честно, работал так много, и вдруг его сняли с работы, все рухнуло. Почему? В чем его обвиняют?
— Тяжело об этом говорить…
— Думаешь, незнание легче! Что же ты молчишь? Помнишь, ты здесь, в этой комнате, сказал мне, что на Клятой шахте есть какие-то строительные неполадки… Постой! В Конской Голове мы беседовали с Павлом. Он сказал, что раздался голос, который его лично обвинил в авариях, что после этого Павел стал рассматривать каждую новую аварию как подпорочку этой гнусности… Что это за голос? Как получилось, что аварии подтверждали обвинение? Ничего, ничего не понимаю!
— Я не намного больше знаю, родная… Самотесов сказал мне, что Павел какое-то анонимное письмо получил, что порочащие материалы пришли в партбюро, в прокуратуру. Вот, наверно, Павел Петрович этот голос и имел в виду.
— Да, вероятно… Постой, на чем держатся обвинения? Я спросила Павла, он не успел мне ответить…
— Да на чем же подлость может держаться! Ни на чем, почти ни на чем, а получается в целом крепко. Ну, хотя бы характер аварий: они все тонко задуманы, они резали по живому месту. Возьми последний случай: нужно принимать новую партию работников, а на шахте горят общежития, каркасы сборных домов. И еще одно: почти все аварии получались в отсутствие Павла Петровича…
— Да, правда, — подтвердила Валентина, сдвинув брови.
— Вот видишь… Это тоже козырь обвинителям: мол, Расковалов вредил, оставаясь вне подозрений…
— Но кто же может поверить, что человек так грубо, так неумело себя выгораживает!
— А в последнее время охрана стала сообщать, что Павла видели в тех местах, где потом аварии эти получались. Потом об отце Павла вспомнили, о том, что Петр Павлович в Новокаменске работал.
— Да, это я уже знаю. Знаю даже, что он Клятой шахтой управлял и будто взорвал ее.
— Это еще что! Утверждают, что Расковалов был владельцем Клятой шахты…
— Боже мой!.. Но Павел не знал об этом, не знал?
— Ты это так спрашиваешь, будто веришь, что Петр Расковалов был владельцем, а ведь это главная дичь и есть. Как он мог стать владельцем шахты, откуда он средства мог взять! Зарабатывал он мало. А как это доказать за давностью времени, как выдумки эти опровергнуть? Вот и выходит: сын за отцово наследство цепляется.
Вдруг Валентина всплеснула руками, будто только сейчас поняла, осознала все, что слышала, и ужаснулась.
— О Павле, о Павлуше такое говорят! — вскричала она. — Кто смеет так оскорблять, так унижать! Ты понимаешь, как это оскорбительно, как все это…
— Думаешь, одна ты так возмущаешься! Павла полюбили в тресте и на шахте, Павлу верят, но в этой истории все залпом грохнуло: анонимные письма в партбюро, авария на Короткой гати, последняя поездка Павла в Горнозаводск и пожар. И неизвестно, кто и зачем вызвал его в Горнозаводск. — Максим Максимилианович потоптался возле витрины с камнями, с трудом заставил себя обернуться к Валентине: — Скажи, может быть у Павла есть в Горнозаводске такие знакомые, которые хотели бы его увидеть?.. Во что бы то ни стало увидеть…
Валентина смотрела на него не понимая.
— Ну, ты ведь не маленькая, не девочка… Управляющий думает, что тут замешана какая-нибудь девушка, что она его вызвала, — отрезал Абасин.
— Павел! — воскликнула Валентина. — Ты это о Павле говоришь! Как тебе не стыдно, дядя! Еще и в этом Павла обвиняешь!
— Не обвиняю, а надежды ищу, оправдания Павлу, пойми!
— Ты не понимаешь, что говоришь! — Она схватила дядю за руку, сказала, глядя горящими глазами в его глаза: — Скорее небо рухнет, чем Павел низость сделает, особенно в отношении меня. Ты слышишь? Не было у него таких знакомых и не может быть.
Она выбежала в переднюю, стала натягивать мокрый макинтош. Лицо ее пылало.
— Ну, прости, прости старика. Куда ты, бедняга?
— В Горнозаводск! — ответила она, надевая берет. — Мы здесь болтаем глупости о Павлуше, а он в Горнозаводске больной, одинокий, — говорила она, как в лихорадке. — Сегодня же поеду! Отпрошусь у начальства и поеду. Меня отпустят. Не могут не отпустить! Я должна быть возле него, я не смею оставлять его в такую минуту. Я к Ниночке Колывановой пойду. Она поможет мне, если понадобится…
Ее порыв, ее сострадание к Павлу тронули добросердечного Максима Максимилиановича: он обнял племянницу, поцеловал ее в лоб.
— Поезжай, поезжай, дорогая!.. Ты меня прости… Выйдем из дому вместе. Провожу тебя до нашего конного двора.
Вскоре на улице послышалось дребезжанье больничного фаэтончика, знакомое всем обитателям Новокаменска. В фаэтончике сидела Валентина, неподвижная, измученная своими мыслями.
2
То инстинктивное движение, которое сделал Петюша, уцепившись на две-три секунды за глыбу и повиснув над грохочущей пустотой, оказалось спасительным. Его не засыпало, не погребло. Он упал с большой высоты на груду рухнувшей породы, потерял сознание, но вскоре пришел в себя. В глазах вихрем неслись огненные шары, лопались, рассыпались разноцветными искрами. Потом это миновало. Он попытался встать и чуть не закричал. Все болело; особенно болела правая нога.
Вверху в облаке пыли, поднявшейся при обвале, мелькнул огонек, потом еще один, точно огненные глаза, то приближаясь, то удаляясь, наблюдали за ним, лежавшим без движения.
— Алло! — глухо крикнули вверху. — Алло-о!
Прижавшись к борту выработки, Петюша сполз под уклончик. Посыпались камни, что-то тяжело и тупо уткнулось в груду породы. Протянув руку, он нащупал толстую лесину, очевидно брошенную сверху. Опоздай Петюша чуть-чуть, и это была бы его последняя минута. Еще одно бревно, застучав о борта вертикальной выработки, увлекая за собой осыпь, присоединилось к первому. Вверху снова мелькнул огонек, послышались голоса — незнакомые, почему-то страшные.
Не обращая внимания на боль, Петюша сдвинулся еще ниже.
Неожиданно его толкнуло в спину с такой силой, что он отлетел в сторону и почти лишился сознания, оглушенный грохотом. Это был второй обвал, может быть устроенный умышленно. Грохот затих… Замерев, Петюша прислушался. Стало тихо, очень тихо. Потом из тишины выделилось настойчивое неторопливое однотонное постукивание. По-видимому, неподалеку с кровли падали капли. Тишина, нарушаемая однообразным звуком капель, понемногу успокаивала его. Он сел, обнял колено больной ноги руками и сидел так долго. Глухо было кругом; казалось, что здесь теплее, чем в продушном ходке.
Не скоро Петюша решился высвободить из-за опояски саперную лопатку и провести ею в воздухе вокруг себя — лопатка прошла свободно, — и еще немало прошло времени, прежде чем он снял мешочек и достал огарок свечи, начатой накануне вечером ради пиршества.
Спичка стрельнула зеленым огоньком и загорелась. Огонек свечи с трудом отодвинул темноту. Вблизи вырисовалась стойка крепления, и Петюша понял, что он очутился в ходке, пробитом несколько ниже того ходка, по которому спасался от страшных преследователей. Под кровлю конусом поднималась осыпь породы, из нее тут и там торчали концы бревен. Осыпь загромоздила вертикальную выработку — восстающую, как называют такие выработки горняки, — приведшую Петюшу вниз, отрезала его от страшных преследователей. Все же Петюша решил, что нужно быть подальше отсюда, и пополз наудачу, с трудом волоча больную ногу. Характер выработки постепенно изменился: она стала шире и выше; пришлось перебираться через груды осыпи или огибать их.
Вдруг он остановился, пораженный, испуганный. К борту выработки были прислонены два кайла, немного поодаль лежало несколько опрокинутых тачек. Через несколько шагов попалась почти истлевшая ивовая корзинка. Между черными прутьями блестели две бутылки, залитые по пробке белым сургучом. В корзинке он нашел пожухлые ярлычки, отвалившиеся от бутылок, и прочитал, что это «хлебное вино»: здесь очень давно пировали люди и выпили не все.