Кейстут с недоверием встретил добрые намерения племянника и ответил на них лишь глубоким молчанием.
И вот снова Виленский замок объединил под своей крышей враждующих родственников. Трудный для потомков Гедимина день, наконец, закончился, и ужинали они уже при свечах. После ужина для Кейстута с сыном были подготовлены их прежние комнаты для сна, но Витовт пожелал остаться в опочивальне отца.
После длительных походов, бессонных ночей глаза у обоих сомкнулись как-то незаметно. Проснулись отец с сыном от осторожного стука в дверь. К этому времени день вступил в свои права, и за окном ласково светило летнее солнце.
— Кто там? — Спросил Кейстут.
— Завтрак подан, князь, — ответил женский голос.
Кейстут встал, оделся, щелкнул задвижкой и окаменел от неожиданности. Вместо обещанного завтрака на пороге показались вооруженные воины. Придя в себя, Кейстут попытался опять закрыть дверь, но было уже поздно. Воины отбросили старика от двери и ворвались в опочивальню. Двое из них навалились на Кейстута, остальные бросились к Витовту. Последний успел схватить меч и могучим ударом разрубить надвое ближайшего стражника. Но в следующее мгновение с десяток воинов облепил его со всех сторон. Трое уцепились в руку, державшую меч и, в конце концов, завладели смертоносным оружием.
— Где Ягайло!? — Кричал в углу Кейстут, корчась от боли. — Кто вас послал, проклятые псы?
Но воины молча делали свое дело, не обращая внимания на крики старика. Витовта с отцом связали и увели в темницу Виленского замка.
Так вновь оказался обманутым своим племянником князь Кейстут.
Несмотря на многочисленные обманы и измены, сердце старого князя не утратило веру в благородство, честность, доброту, веру в справедливость. Черты характера этого князя-язычника вполне подходили для героя рыцарского романа, но, увы, не для жизни Виленского двора.
Янош мазовецкий
Междоусобной борьбой литовских князей не преминул воспользоваться князь Янош, властитель Мазовии*. Лишь до него дошли вести о том, что Ягайло захватил Вильно, мазовецкий князь объявил в своих землях посполитое рушение**. Удалую польскую шляхту, которая успела соскучиться по ратным делам, долго упрашивать не пришлось, и в короткие сроки князь Янош стал обладателем довольно внушительного войска. Войско, в общем-то, довольно своенравного. С большим трудом Яношу удалось объединить гордых шляхтичей в хоругви и назначить им воевод, ибо воеводой хотел быть каждый, даже самый захудалый, шляхтич.
Спустя несколько дней мазовецкое войско вдруг объявилось на Берестейской земле и с ходу обложило Дорогичин. Польские паны жаждали подвигов и славы, но их предводитель, вместо того, чтобы начинать штурм, вступил в переговоры с осажденными. К этому времени борьба за литовский трон достигла своего апогея, и бедные защитники Дорогичина не знали, кто у них нынче великий князь, к кому обратиться за помощью. Все это мудро учел Янош мазовецкий, вступив в переговоры с дорогичинцами, которые увенчались успехом.
Участь Дорогичина вскоре разделили Мельник, Сураж и Каменец. Та легкость, с которой под власть мазовецкого князя перешло западное пограничье Литвы, объяснялась, прежде всего, распрями в стане потомков Гедимина, кроме того, условия сдачи крепостей были довольно приемлемыми для защитников. Янош запретил своей шляхте грабить и притеснять население тех городов и местечек, которые добровольно сложили оружие и открыли ворота перед его армией. В захваченных городах Янош мазовецкий оставил сильные гарнизоны, содержание которых возложил на плечи горожан. Это было единственной обязанностью побежденных. Окрыленный успехом, мазовецкий князь повел свое войско к главному городу Берестейской земли.
Жена великого князя литовского Кейстута, словно в ожидании чего-то, неторопливо мерила шагами горницу Берестейского замка. На челе Бируты отразились следы волнений, тревог и ночных слез. Причин для переживаний у великой княгини было предостаточно. Недавно она получила известие, что ее зять, Янош мазовецкий, вторгся с войском в пределы Берестейской земли. Но не это было главной причиной печали Бируты, ибо к набегам мазовецкого князя все уже давно привыкли.
Шел день за днем, а от мужа с сыном не было никаких вестей с тех пор, как княгиня оставила их в Гродно занятыми приготовлениями к битве с Ягайлом. Судьба мужа и сына настолько беспокоила княгиню Бируту, что она ни на мгновение не могла отвлечь от них свои мысли. Почему-то Кейстут с Витовтом виделись ей, то убитыми на поле брани, то закованными в цепи, то смертельно раненными, и лишь изредка княгиня предполагала счастливый конец. Чтобы хоть как-то отвлечься от черных мыслей, Бирута пыталась заняться шитьем, но работа валилась из рук. Уколов иголкой два-три раза палец, княгиня в сердцах отбросила материю в сторону.
Бирута, погруженная в себя, снова ходила из угла в угол, когда раздался стук в дверь. Этот стук, казалось, пробудил ее от долгого сна, вернул княгиню в реальный мир.
Бирута быстрыми шагами подошла к двери и сама ее распахнула. На пороге стоял начальник ее личной стражи.
— Княгиня, к городу со стороны Мазовии приближается войско.
Нет, не этих вестей ждала княгиня, но все же пробудившаяся энергия не угасла вместе с обманутой надеждой.
— Закрыть ворота. — Приказала она. — Приготовиться к обороне.
Княгиня изъявила желание самолично лицезреть неприятельское войско, и ее отвели на смотровую площадку одной из башен. К этому времени войско подошло на полет стрелы от крепости, и можно было разглядеть лица воинов.
Среди поляков выделялся один, с поднятым забралом шлема. Горячий скакун то и дело носил его от одного отряда к другому. Всадник на ходу перебрасывался парой фраз с воеводами, и войско, повинуясь его указаниям, разворачивалось для осады.
Княгиня некоторое время напряженно следила за шустрым всадником, пока, наконец, вслух не убедилась:
— Никак зятек собственной персоной пожаловал.
По интонации голоса княгини можно было подумать, что она обрадовалась, увидев своего зятя, даже при таких, далеко не радостных, обстоятельствах. В самом деле, князь Янош невольно вызвал ее восхищение тем, как ловко управлял он мятежной польской шляхтой. Но, на всякий случай, Бирута предупредила своих воевод:
— Следите вон за тем молодцом, — указала она на Яноша, — иначе эта хитрая бестия обведет нас вокруг пальца.
— Прикажи, княгиня, и я враз пришью его из самострела, — предложил суровый бородач.
— Вот стрелять-то в него как раз нельзя, можно только взять живым. Я не хочу, чтобы моя дочь стала вдовой.
А Янош мазовецкий, разобравшись со своим войском, подъехал еще ближе к крепостной стене, как раз напротив той башни, из которой наблюдала его теща. Вот и он, наконец, узнал княгиню Бируту.
— Княгиня! — Крикнул предводитель поляков. — Прикажи своим воинам не стрелять. Я хочу с тобой поговорить.
— Езжай ближе, Янош, никто тебя не тронет. — Подождав, пока он приблизится вплотную к башне, Бирута вновь обратилась к зятю. — Каким ветром тебя занесло в наши земли?
— Выполняю просьбу твоего мужа.
— Какую такую просьбу? — Удивилась Бирута. — Что-то я никак не возьму в толк, о чем ты говоришь, Янош.
— Перед тем, как отправить дорогую княгиню в Берестье, Кейстут попросил меня в письме оказать помощь и защиту тебе в случае надобности. — Пояснил Янош мазовецкий. — Теперь, до нас дошли слухи, что Кейстут с сыном предательски заточен в темницу, и соответственно, твоя жизнь, княгиня, в опасности.
— О судьбе мужа мне ничего не известно, и чтобы он предлагал мне воспользоваться твоим покровительством, тоже не помню.
— Знакома ли тебе рука Кейстута? — Спросил Янош.
— Конечно, да.
— Тогда возьми письмо и прочти его слова.
Янош взял у оруженосца копье на длинном древке, надел на наконечник письмо и таким образом подал его в одну из бойниц крепостной стены. Затем он терпеливо принялся дожидаться, пока княгиня ознакомиться с содержанием послания Кейстута.