— Oh, wer sehe ich da… Wo hast du dich gesteckt?.. Wir haben dich gesucht! — обрадовался фельдфебель.
— Schlecht gesucht! — смеялся я.
— Ist das Ihr Mann? — вмешался в наш разговор конвоировавший меня офицер.
— Unser! — ответил фельдфебель.
— Warum reist er ohne Papiere?
— Erkundigen Sie sich beim Chef, der Kompanieführer Hauptmann Borsch ist aber an der Front.[36]
— Unterzeichnen Sie![37] — Офицер раскрыл папку. Фельдфебель прочел какой-то документ и расписался.
— Хайль! — произнес офицер, вышел из помещения и уехал.
— Где ты пропадал? — переспросил фельдфебель, с любопытством оглядывая меня с головы до ног. — Пальто, шляпа…
Я начал придумывать всякие небылицы, но он перебил меня:
— А вид у тебя, прямо скажем, не фронтовой! Где ты все это раздобыл?
— В Румынии, где же еще! Лошадьми-то вместе торговали. — И мы оба рассмеялись. — А где мои вещи?
— У денщика. Где ж им еще быть. Иди к нему, покажись. Он обалдеет! Сидим без дополнительного провианта. Строгий рацион, сильно подтянули ремни. Капитан уж горевал, горевал. Тут еще чехи куда-то смылись, сбежали, что ли, паразиты, дезертировали?.. Но о них никто не плачет, не печалится, а без тебя мы как без рук.
Бёрш завтра вернется. С утра бери подводу, переоденься и займись делом… На перевале небось отстал, когда мы трое суток стояли? К венгерочке заглядывал?
— Как же нам без любви — одна беда! — сказал я и ушел.
И снова с Пикколо ездим на подводе по окрестным хуторам, разбазариваем дефицитный бензин. Иногда я уезжал верхом один, переодеваясь то в штатское, то в солдатскую форму, и пропадал по нескольку суток, это давало мне возможность повнимательнее изучить обстановку, приглядеться к людям.
Кончились для немцев голландские сыры, французский коньяк, чешские консервы, норвежские сардины и украинское сало. Скудный паек и никакой поживы у латышских хуторян. К тому же 2-я штабная рота располагалась в прифронтовой полосе, откуда было эвакуировано население и вывезен скот. Впрочем, подальше от фронта еще можно было встретить местных богачей, которые поддерживали немецкую армию и охотно предлагали ей продукты и товары.
По дорогам шныряли наряды полевой жандармерии. В их обязанность входило следить за продвижением войск, наблюдать за дорожными обозначениями и производить проверку документов. Вот к таким двум жандармам я и попал в лапы, как-то ночью возвращаясь на подводе в свой обоз. Совершенно неожиданно они вылезли из кювета и задержали меня. В лунном свете я видел у них на груди продолговатые бляхи на цепочках — такие знаки, в отличие от обычных армейских чинов, положено было носить только жандармам. Они приказали мне следовать в штаб, находившийся поблизости.
В штабе у меня отобрали продукты и «Браунинг». Я был допрошен и посажен под охрану вместе с большой группой арестованных латышей, эстонцев, литовцев, русских, украинцев в сарай на одном из хуторов, обнесенном небольшим каменным забором. Хутор был заброшен, и жилое здание заняли немцы. Я требовал освобождения, возмущался, просил связаться со 2-й штабной ротой, отчаянно ругался, но ничего не помогало. На десятый день арестованных вывели во двор. Там стояло несколько мотоциклов и моя подвода, нагруженная немецкой амуницией. Штаб полевой жандармерии куда-то снимался с места. Я начал требовать освобождения, и меня провели к гауптвахтмайстеру, который еще находился в доме.
— Ну что разбушевался, нашли мы твою вторую штабную роту. Вот сейчас как раз направляемся в тот район. На, возьми свой «Браунинг». Завтра мы тебя отпустим и подводу вернем. Да, скажи своему капитану Бёршу, чтобы тебе оформили документы. А то ездишь с оружием и без документов, черт побери, непорядок… Не положено!
Так я выскользнул из-под ареста, но никаких документов не получил и капитана Бёрша больше никогда не видел.
По-прежнему я разъезжал по латышским хуторам без документов, но с оружием и упорно искал связь с латышским подпольем…
Жан Кринка
— А вы один на ферме? — спросил я пожилого, сутулого человека с редкой рыжей бородкой на отекшем лице.
— Сейчас один. — Он посмотрел на меня прищуренными глазами и пододвинул горшок с парным молоком. — Кушайте, кушайте.
— Дети у вас есть? — Я взял со стола лепешку и с удовольствием откусил, запивая ее молоком.
— Два сына в полиции. Воюют за Гитлера! — Он показал на портрет Гитлера, что висел на бревенчатой стене пятистенного сруба. — Я их в полицию со своим оружием послал. В самом начале войны, когда красные отступали из Латвии, мои сыновья немало их уничтожили… — Этот подлец говорил вполне откровенно и к тому же по-русски. — Бог мой! Когда же наконец мы избавимся от жидов и большевиков?.. Что, Москву еще не взяли? Я смотрю, у немцев тут, в Латвии, сила собирается.
— Да, да, — ответил я, жуя лепешку. — Вот вы этой силе и должны помогать.
— Помогаю, помогаю. Отдал гебитскомиссару коров и лошадей, свиней тоже… Вот только сволочь партизанская нам мешает.
— Кто?
— Целыми семьями в леса ушли. Ловят их да вешают, — он выразительно покрутил рукой в воздухе и вздернул ее кверху, — а до одного гада никак не доберемся.
— Кто он?
— Кринка. Такая уж у него фамилия. Прикидывается простачком. А я знаю, чем он занимается… Коммунист он…
— И вы знаете, где он живет?
— В тридцати километрах отсюда. Недалеко от Ауце, на хуторе Цеши.
…В августовских сумерках верхом на вороном жеребце я ехал через молчаливый хвойный лес, еще хранивший дневное тепло. Багровел закат. Казалось, густой смолистый запах пропитывал меня насквозь. Еловые ветки хлестали по лицу. Я ехал к патриоту — в этом я не сомневался. Сердце радостно билось. На небольшой поляне] около кучи хвороста копошились два старика. Увидев меня, они прекратили работу.
— Эй, друзья! Где хутор Цеши?
Латыши, услышав русскую речь, подошли ко мне.
— Километра три будет, — по-русски ответил один из них. — Лес кончится, держись правее. Минуешь хутор, завернешь направо, проедешь молодым леском, а за ним и Цеши. — Оба настороженно оглядывали мою немецкую форму.
Вскоре показался хутор Цеши.
Против большого деревянного дома во дворе стояли конюшня и сарай. За домом — фруктовый сад, огород и пасека. Из дома вышел мужчина. Среднего роста, крепкий, он стоял на крыльце и строго смотрел на меня. Я спешился.
— Вы Кринка? — спросил я по-немецки. Он утвердительно кивнул. — Можно к вам зайти?
— Пожалуйста.
— Где оставить коня?
Он молча отвел меня к конюшне и привязал лошадь возле двери.
— Пройдемте, — сказал он по-немецки. В прохладной, чисто прибранной комнате были его жена и дочь, черноволосая девушка лет двадцати.
— Можно нам поговорить наедине? — спросил я. Кринка по-латышски попросил женщин удалиться, и мы, закурив, сели на лавку.
В Кринке я не ошибся. Как я и ожидал, он оказался настоящим патриотом, добрым и умным человеком. Мы долго беседовали. Я назвал себя разведчиком, действующим под кличкой Сыч во вражеском тылу. Пришлось сказать, что у меня есть радист и связь с Центром… В конце концов я увидел, что он склонен поверить, что в его дом явился советский солдат в немецкой форме, надетой для маскировки, явился для того, чтобы вместе с его группой бороться против фашистов.
Кринка все же колебался и продолжал смотреть на меня своими строгими глазами из-под нахмуренных бровей.
— Закончим разговор после ужина? — спросил он, и по интонации я почувствовал, что мы сблизимся.
Кринка дружелюбно поглядывал на меня, пока хозяйка угощала меня румяными горячими блинами, сам подкладывал мне в тарелку ветчины и подливал в кружку молоко.
Ужин закончился, хозяйка с дочерью убрали со стола посуду, мы опять остались одни.
— Так чем же я смогу вам помочь? — спросил он, доставая кисет с махоркой и скручивая самокрутку.
36
— Господин фельдфебель, приятного аппетита! (нем.)
— О-о-о! Кого вижу. Где ты пропадал? Мы тебя искали! (нем.)
— Плохо искали! (нем.)
— Это ваш человек? (нем.)
— Наш! (нем.)
— Почему разъезжает без документов? (нем.)
— Это надо спросить у начальства, а командир роты, капитан Берга, на фронте (нем.).
37
Распишитесь! (нем.)