Изменить стиль страницы

Разведчики подтягиваются ближе к стыку, вблизи которого чернеет дзот.

С этой секунды Смолин весь превращается в слух: группа разграждения должна подать сигнал, что дорога открыта.

Томительно течет время.

Старшина изредка взглядывает на часы. Рядом с ними, на руке, компас и секундомер, привязанный проволочками к запястью.

Сигнала все нет. Впрочем, чему ж тут удивляться? Разграждение — нелегкое, опасное дело, и за четверть часа с ним не справиться.

Смолин осматривает небо над головой. Серп немного переместился, но по-прежнему сияет без помех. Облака от него далеко на западе.

Взводный думает о том, что месяц для солдата — тоже военная обстановка. Иногда позарез необходим он в бою, в другой раз ждешь — не дождешься какой-нибудь малой тучки, чтоб закрыла она бесстрастную рожу этого соглядатая.

Обе стрелки на часах Смолина сошлись. Полночь, а сигнала все еще нет. Тихо и у дзота, намеченного для нападения. Неужели и сегодня его маленький гарнизон не уйдет в тыл?

Старшина еще размышляет об этом, когда слышит негромкий крик болотного луня. Проходит несколько секунд, и сигнал повторяется.

Значит, проход очищен, и разведка может втянуться на передовые позиции врага.

Швед, лежащий чуть впереди, оборачивается, и старшина понимает смысл этого движения. Но он молчит. Надо ждать.

Без четверти час. Возле дзота раздаются приглушенные слова немцев.

Разведчики видят черные на темном фоне фигуры солдат, идущих в свой ближний тыл. Тают тихие звуки шагов.

Почти мгновенно Смолин ощущает прилив сил, то состояние, которое обостряет чувства бойца, мобилизует его волю, внимание, решимость.

Трижды звучит крик болотного луня.

Бядуля и Зарян лежат теперь между минным полем и колючей проволокой. Бойцы протянули за собой веревки, обозначив ими коридор, проделанный в опасной зоне.

Намоконов, мелко стукаясь подбородком об автомат, пластается по проходу, стараясь как можно скорее достичь траншеи. Оттуда удобнее всего без шороха и звука добраться до намеченной огневой точки.

Швед, напротив, ползет к дзоту кружным путем. Он должен очутиться за спиной у часового, охраняющего блиндаж. Как только Намоконов окажется вблизи немца, Арон отвлечет внимание солдата каким-нибудь звуком — и тогда... тогда, пожалуй, все пойдет благополучно.

Бядуля и Зарян, пропустив своих в траншею, расползаются в разные стороны и тоже спускаются в ход сообщения. Теперь они находятся на флангах атакующей группы и охраняют их.

Намоконов вплотную подползает к часовому. Немец стоит, привалившись к блиндажу, в стороне от амбразур, и черный на черном фоне почти сливается с ночью.

Позади дзота раздается тихий кашель и в ход сообщения валятся комки земли. Часовой вздрагивает, вскидывает винтовку, вытягивает шею, пытаясь рассмотреть, кто у него за спиной.

И в ту же секунду Иван выпрыгивает из траншеи, накидывает на голову немца тряпку, сдавливает ему рот. Мгновенно рядом оказывается Арон. Он заламывает часовому руки назад, стягивает их петлей «набросом» и тащит солдата к колючей проволоке, подальше от блиндажа. Здесь стаскивает с немца тряпку, всовывает ему кляп в рот и передает пленного Смолину. Затем возвращается назад.

Засада. Двойное дно id104445_img_5.jpeg

Выждав несколько секунд и убедившись, что вокруг все спокойно, Арон поднимается на сосновые накаты дзота и, зарядив гранату, спускает ее в дымоход. Взрыва почти не слышно. /

Швед быстро сползает к двери, тянет ее на себя и вбегает в блиндаж.

В укреплении, у амбразур, стоят пулеметы. В углу, в нише, плюется копотью светильник, устроенный из гильзы снаряда. Резко пахнет взрывчаткой.

На земляном полу тяжело ворочается дежурный солдат, задетый взрывом.

...Через секунду все кончено.

Намоконов входит в блиндаж, склоняется к немцу и, убедившись, что тот не дышит, кивает на один из пулеметов.

Это универсальное германское оружие «МГ-39». Разведчики достаточно хорошо знают его.

Швед вырывает пулемет из амбразуры, навешивает на себя металлические ленты с патронами и выходит наружу. За ним, задув лампадку, выбирается эвенк.

Вдвоем они быстро устанавливают пулемет на бревнах перекрытия, и Швед отползает к Смолину.

Намоконов неторопливо и точно готовит оружие к стрельбе. Тщательно вставляет ленту в приемник, тихо опускает крышку магазинной коробки. Проверяет на ощупь, плотно ли ползун шатуна прилег к левой стороне крышки. Убедившись, что все сделано как следует, прижимает приклад к плечу и кладет палец на нижний спуск.

Сейчас он ударит по немцам длинными очередями, и это фланкирование должно напугать и сбить с толку врага. Неужели немцы не клюнут на приманку? Неужели не ответят огнем на огонь, а бросят к блиндажу отделение, роту, взвод, чтобы раздавить прорвавшуюся в их расположение группу?

За все трое суток разведки Иван не проронил ни одного слова, и теперь, словно вознаграждая себя за долгое и тяжкое молчание, кричит сам себе во всю силу легких:

— Огонь!

И резко нажимает на спуск.

Длинная трассирующая очередь распарывает тьму ночи, и пули уходят туда, где в светлую пору суток были засечены пушки, минометы, окопы врага.

Почти одновременно начинают стучать автоматы остальных бойцов. Молчит лишь Смолин.

Наступает главная минута всей операции, тяжкой, рискованной, бесконечно долгой. Переполошится враг или найдет в себе силы справиться с паникой, естественной в этих условиях? Начнут стрелять пушки или не начнут?

Немцы безмолвствуют. Они не стреляют, черт бы их побрал! Нет, не такие они простаки, чтоб им пусто было на том и на этом свете!

Оглушенные своей стрельбой, разведчики даже не слышат первых залпов и первых пулеметных очередей. И лишь тогда, когда вблизи дзота рвется мина, окатывая Намоконова брызгами глины, солдаты вздыхают облегченно. Клюнули, конечно же, клюнули! Не такие уж они мыслители, не шибко-то они храбрецы, эти наглые роты блицкрига.

Через несколько минут дышит огнем вся линия немецкой обороны. Бьют скорострельные пушки, тявкают минометы, рвутся гаубичные снаряды.

Значит, враг поверил: русские прорвались на левый фланг полка, стык в опасности, и именно оттуда 11-я армия может просочиться в тылы фон Буша и расчленить его оборону.

Смолин уже с трудом различает залпы, пулеметные очереди, выстрелы минометов. В воздухе стоит беспрерывный гул. Зато отчетливо видны вспышки на огневых позициях артиллеристов, удары танковых и самоходных орудий. Из дальних блиндажей бьют сразу по нескольку пулеметов, а из рощицы частят противотанковые пушки и минометы.

И старшина лихорадочно работает, может быть, впервые в жизни в таких дозах занимаясь арифметикой и геометрией.

Освещая фонариком карту, он то и дело наносит на нее расположение крупных огневых точек. Заметив всплеск пушечного выстрела и затем поймав его звук, он немедля производит в уме несложные подсчеты и достаточно верно определяет нахождение батарей и орудий. Звук проносится со скоростью триста сорок метров в секунду. Между вспышкой и звуком — три секунды. Триста сорок, умноженные на три, — тысяча двести метров.

Танки бьют все время с одного места, и Смолин решает, что машины врыты в землю, — на Северо-Западе противник часто поступает так.

Старшине удается нанести на карту довольно много значков, когда справа вспыхивает сигнал опасности: дважды мигает красным светом ручной фонарь Заряна.

Огонь немцев ослабевает, пушки и танки замолкли, стреляет только пехота. Офицеры «Мертвой головы» разобрались в обстановке, поняли, что русских немного, прошел испуг.

Зарян снова мигает фонарем. Впрочем, в этом уже нет большой надобности. Смолин и так видит на гребне высоток черные фигурки немцев, перебегающих от укрытия к укрытию.

Вытянув из противогаза ракетницу, старшина стреляет в сторону своих позиций, и разведка, прихватив пленного, начинает отход.