Дельвиг был их общий друг. Пушкин утешал Плетнева в письме от 22 июля 1831 года: «Дельвиг умер… умрем и мы. Но жизнь еще богата, мы встретим еще новых знакомцев, новые созреют нам друзья, дочь у тебя будет расти, вырастет невестой, мы будем старые хрычи, жены наши — старые хрычовки, а детки будут славные, молодые ребята». После смерти Дельвига они особенно сблизились, собрав и выпустив последний альманах «Северные цветы» — в пользу семьи покойного. Друзья уходили; рядом с Пушкиным не оставалось никого из прежних: Плетнев напоминал ему молодость. «Завтра Петергофский праздник, и я проведу его на даче у Плетнева вдвоем. Будем пить за твое здоровье», — писал Пушкин из Петербурга своей Натали в Полотняный Завод в 1834 году. Пушкин и Плетнев дружили семьями. Спустя два года после смерти поэта умерла жена Плетнева, и десять лет он прожил одиноко. Только в 1849 году он женился второй раз на А. В. Щетининой и не замедлил представить молодую жену Наталье Николаевне.
До конца своих дней Петр Александрович с большой симпатией относился к вдове Пушкина. Лучшим выражением этого чувства нужно признать слова Плетнева из его письма к Я. К. Гроту через пять лет после смерти друга-поэта: «В понедельник я обедал у Natalie Пушкиной с отцом и братом (Львом Сергеевичем) поэта. Все сравнительно с Александром ужасно ничтожны. Но сама Пушкина и ее дети — прелесть»…
Как, вероятно, уже заметил читатель, значительная часть биографии Η. Н. Пушкиной-Ланской написана в основном ею самой. Если бы не многочисленные письма отдельных периодов ее жизни, если бы не та «страсть», которую Наталья Николаевна обнаружила в себе: «…я очень много болтаю в письмах… марать бумагу одна из моих непризнанных страстей», то наши сведения о ее жизни, особенно о второй половине, были бы весьма скудны.
Из ее писем мы немного знаем о том, чем занималась Наталья Николаевна в 1856 году. Вообще же 50-е годы отмечены медленным, но неуклонным ухудшением ее здоровья.
В январе 56-го года она была в Москве целый месяц, останавливаясь, вероятно, в старом гончаровском доме на Никитской. Сохранились три письма из Москвы, в которых Наталья Николаевна живо описывает свое пребывание в древней столице, где прошли ее детство и юность. Она возобновляет старые знакомства, делает множество визитов, принимает у себя: «Все сегодняшнее утро я ездила по Москве с визитами. Расстояния здесь такие ужасные, что я едва сделала пять, а в списке было десять. Каждый день я здесь обнаруживаю каких-нибудь подруг, знакомых или родственников, кончится тем, что я буду знать всю Москву… Здесь помнят обо мне как участнице живых картин тому 26 лет назад и по этому поводу всюду мне расточают комплименты».
В этот приезд в Москву Наталья Николаевна повидала всех своих родственников — отца Николая Афанасьевича, братьев Ивана, Сергея, Дмитрия. Из памятных встреч того января мы знаем о свидании с известной поэтессой графиней Евдокией Петровной Ростопчиной, почти ровесницей Натальи Николаевны. В 1856 году Ростопчиной было 45 лет, а познакомилась она с Пушкиным в 1828 году, когда только-только стала выезжать в свет. В 1836 году Ростопчина с мужем переехала в Петербург, и Пушкин часто бывал у нее на «литературных» обедах, где собирались Жуковский, Вяземский и другие литераторы. Чета Пушкиных не раз встречалась с графиней в светском обществе. Пушкин ценил поэтическое дарование графини Евдокии, оговариваясь, что «если пишет она хорошо, то, напротив, говорит очень плохо». Надо отдать должное графине, что за прошедшие двадцать лет она научилась «говорить», о чем и сообщает Наталья Николаевна: «Сегодня утром мы имели визит графини Ростопчиной, которая была так увлекательна в разговоре, что наш многочисленный кружок слушал ее, раскрыв рты. Она уже больше не тоненькая… На ее вопрос: „Что же вы мне ничего не говорите, Натали, как вы меня находите“, у меня хватило только духу сказать: „Я нахожу, что вы очень понравились“. Она нам рассказала много интересного, и рассказала очень хорошо». Графиня Ростопчина уже чувствовала себя принадлежащей литературному процессу и наравне с мужчинами обсуждала некоторые негативные его явления. Во времена Пушкина такое невозможно было предположить… «Не знаю, как Вам, — писала она П. А. Плетневу, — а мне кажется, что мы пережили свою эпоху и попались в хаос Вавилонского столпотворения, где идет разноголосица, соединяющая в своем бестолковом шуме все ереси, все лжеученья, все сумасбродства, до которых может доводить человека желанье блеснуть чем-нибудь новым и странным во мнениях и преподаваниях. Меня прозаики и натуралисты-грязисты только что не каменьями побивают за мое служение поэзии и пристрастие к великим людям замогильного поколения; я одна только за глаза и в глаза смею предпочитать Шиллера Диккенсу и Пушкина „новому поэту“ („новый поэт“ — псевдоним И. И. Панаева), но что я значу с своим женским бессилием».
Да, времена мало-помалу менялись…
Царствование Николая I закончилось. В своем духовном завещании Николай Павлович писал: «Я умираю с пламенной любовью к нашей славной России, которой служил по крайнему моему разумению верой и правдой. Жалею, что не мог сделать всего добра, которого искренне желал. Сын мой меня заменит. Буду молить Бога, да благословит его на тяжкое поприще, в которое вступает».
Первое время царствования Александра I было всецело занято военными действиями; Николай I умер в самый разгар осады Севастополя, превращенного русскими в настоящую крепость, о которую 11 месяцев разбивались отчаянные приступы союзной армии. Но Севастополь пришлось оставить… Успехи русских на границе и взятие сильной турецкой крепости Карс отчасти дали некоторое удовлетворение. Новый император не захотел продолжать трудной войны и согласился на мир, обязавший Россию не иметь в Черном море военного флота, возвратить Турции взятые крепости и города в Малой Азии, уступить прилегающую к устью Дуная часть Бессарабии, отошедшую к Молдавии.
Мирный договор был подписан 18 марта 1856 года в Париже. Коронация императора происходила после окончания войны — в августе 1856 года.
В феврале же того года отправились по домам русские полки, сражавшиеся в Крыму.
Во всех городах оставшимся в живых севастопольцам устраивали торжественные встречи — с колокольным звоном, с крестами и хлебом-солью. Особой торжественностью отличалась встреча в Москве. Черноморцы вступили в древнюю столицу через Серпуховскую заставу, разукрашенную флагами, лентами, зеленью. Еще накануне встречи, 18 февраля, в Москву из всех соседних сел, деревень, городов собрались сотни тысяч народа.
В восемь часов утра показались севастопольцы — в старых, истертых шинелях, с загрубевшими, черными лицами, с грудью, украшенной медалями и Георгиевским крестом, медленнб двигались они, усталые и измученные. Все русские сердца встрепенулись при виде родных героев. Что-то неотразимое влекло всех к ним, выстрадавшим свою лучезарную славу, хотелось пожать их руки, обнять, плакать… В толпе шепотом пробегало:
— Голубчики наши родимые! Мученики!
Загремело громовое «Ура»!
Черноморцы остановились. Вперед вышли уполномоченные: Кокорев и Мамонтов. Они держали на серебряном блюде огромный каравай хлеба — такой колоссальной величины, что пришлось выстроить особую печь, чтобы его испечь. Все смолкло. Настала мертвая тишина. Кокорев подал хлеб-соль офицерам и громко воскликнул: