Кроме того, мой собственный опыт научил меня отказываться от чрезмерной детализации и работать только с минимумом информации. Иначе энергия уходит в любопытство и дискурсивное размышление о деталях, и ее не хватает для эффективной работы с клиентом.

Важно прекратить расстановку, когда пациент проявляет признаки растерянности, потому что в это мгновение достигается наивысший уровень психической энергии. Прекращением работы я препятствую утечке энергии в чисто спекулятивные дискуссии. В соответствии с этим принципом я не допускаю и подробных повторных обсуждений в конце сеанса. Такие разговоры только ослабляют растерянность пациента и предоставляют другим участникам возможность отвлечь энергию на самих себя и свои проблемы.

В тех случаях, когда невозможно найти решение проблемы, я также прекращаю расстановку и не допускаю никаких дискуссий по этому поводу. Конечно, это серьезное вмешательство в процесс терапии. Но, с другой стороны, такой ход событий может способствовать тому, что клиент сам находит решение своих трудностей день или два спустя. Дело в том, что благодаря прекращению расстановки у пациента накапливается энергия, необходимая для принятия решения, которой он иначе не овладел бы. Иными словами, прекращение расстановки тоже оказывает на пациента полезное терапевтическое воздействие.

Подобное наблюдается и в тех случаях, когда расстановка заканчивается неуспешно. Иногда расстановка семьи клиента ни к чему не ведет, и я не могу продолжать работу. Несмотря на то, что это очень больно для клиента, я все же не очень беспокоюсь о нем. Опыт показал, что у какого-то другого участника семинара в это время возникает мыслительная операция, в результате чего он произносит некое освобождающее слово, благодаря которому работа может продолжаться. Психотерапевту не всегда заранее известен каждый следующий шаг текущего процесса констелляции, и это не обязательно. Он просто должен отдаться потоку происходящего. Остальные участники семинара тоже отдаются этому потоку,

393

и в результате обмена энергии между всеми нами все двигается в направлении благополучного исхода.

Между мной и участниками семинаров всегда происходит какой-то обмен, который не обязательно является обменом позитивных энергий. Некоторые люди задают мне двусмысленные или провокационные вопросы, желая испытать меня. Я тоже отвечаю им двусмысленностью, шуткой или провокацией. На серьезные вопросы я отвечаю серьезно. Иногда скрытой целью заданного мне вопроса является простое удовлетворение любопытства. Любопытство является признаком неуважения к другому человеку. Я никогда не проявляю любопытство к людям и не позволяю, чтобы они обращались ко мне с любопытством.

Один из самых важных аспектов моей психотерапевтической работы состоит в том, что я не навожу справки об успешности результатов терапии после расстановок. Успех перестройки энергии становится заметным уже в ходе расстановки, когда на лице пациента проявляются признаки смушения, свидетельствующие о том, что проявляющаяся истина его системной ситуации глубоко тронула и изумляет его. Но я никогда не ориентируюсь только на симптомы и их изменения. Я не базирую свою работу на такой ограниченной основе и не стараюсь, даже по прошествии многих месяцев и лет, осведомляться об исчезновении симптомов у того или иного клиента. Целью моей психотерапии является не исчезновение симптомов, а создание внутренней картины, позволяющей клиенту вернуться в свою семейную систему, как возвращаются домой. Почувствовав себя дома, он обретает способность укорениться в новой динамике своего существования и установить связь со всеми исцеляющими энергиями, которые там действуют. Только это я считаю психотерапевтическим успехом и источником новой энергии для пациента. До какой степени эта новая динамика воздействует на симптомы — другое дело... Это дело в первую очередь врачей и психиатров. Поэтому пациентов с очень серьезными симптомами я всегда отправляю к врачу или психиатру.

Психотерапевтический смысл решения не осведомляться о дальнейшем развитии симптомов состоит в следующем: конечно, я рад, когда мне кто-то сообщает, что мой пациент чувствует себя хорошо, однако я не хочу стоять ни между клиентом и его душой, ни между индивидом и его судьбой, ни между ним и тем, что я называю «Большой Душой». В процессе психотерапии я как психотерапевт чувствую себя в согласии не только с его судьбой, но и с его душой, также как и с Большой Душой. Этим <же объясняется и тот факт, что, окончив психотерапию, я могу отказаться от дальнейшего контакта с пациентом или попыток разузнать дополнительные детали о развитии его симптомов.

Когда психотерапевт позволяет любопытству вести его и старается узнать о пациенте больше, чем проявляется во время самой расстановки,

394

он показывает своим поведением, что у него самого нет веры в эти благотворные силы. Это всегда вредно как для него самого, так и для пациента, так как благотворные силы тогда покидают их обоих.

Иногда пациент с радостью сообщает мне о том, что наша психотерапевтическая работа оказалась успешной, но в подобных случаях я стараюсь защищаться от возможного чувства удовлетворения как от искушения властью. Если я позволяю такому эйфорическому сообщению вызвать у меня удовольствие, то словно теряю почву под ногами и тем самым свою способность ясно размышлять. Более того, я теряю силу и свободу. Что касается моей внутренней позиции по отношению к используемому мной типу семейно-системной психотерапии, то я считаю, что психотерапевт более сосредоточен и теряет меньше сил, когда ему известно как можно меньше деталей. Именно из-за того, что я хочу сохранить весь потенциал своих сил и способности сосредоточиться, я не хочу знать, к каким способам лечения пациент прибегал до работы со мной.

Часто люди спрашивают: «Откуда Хеллингер все это знает?» или: «Как он достиг такого образа мышления?» Ответ простой: я этому учился у множества людей.

Кроме того, большая часть элементов, необходимых для решения проблемы клиента, возникает передо мной в то самое мгновение, как я воспринимаю его реальную ситуацию. Я просто открываюсь перед проявляющейся системной ситуацией и перед лицами, играющими важную роль в этой системе, в первую очередь перед исключенными членами семьи. И когда я вижу их всех и смотрю на них с уважением и любовью, внезапно в моем уме возникает ответ, идея, показывающая мне решение проблемы... И об этом я потом и сообщаю пациенту.

Поскольку проблематика повторяется, появляется возможность через какое-то время выяснить, что действуют определенные правила. Значит, и опыт играет большую роль. Например, так проявилось правило, согласно которому предыдущие партнеры, с которыми родители состояли в сексуальных отношениях, в настоящей системе всегда замещены одним из детей. Иногда ко мне приходит постижение довольно редко действующих законов, например, о том, что «жена должна последовать за мужем» и что «мужчина должен служить женщине».

Когда такие ключевые фразы появляются перед моим мысленным взором во время расстановки, сначала я, как правило, стараюсь защититься от них, но в конце концов принимаю. Высказав эти фразы, я жду их воздействия на динамику расставленной системы, но при этом не проявляю инициативы для того, чтобы и пациент активно принимал их, поскольку не считаю, что должен их отстаивать. Я знаю только, что это правило мне как будто «передано» и я должен передать его другим. Признают ли клиенты правило или нет, для меня не играет никакой роли.

395

Часто меня спрашивают, откуда у меня эта «самоуверенность», благодаря которой я могу сообщать эти правила таким образом, словно они являются «аподиктическими истинами». Я отвечаю, что такие «истины» — просто то, что я воспринимаю в данное мгновение, и каждый из нас может воспринять их, если сконцентрирует внимание на том, что происходит «вот сейчас», в этот самый момент. На мой взгляд, «истина» — это всегда то, что проявляется сейчас же, и этим «самопроявлением» показывает направление следующего шага. Когда такие правила проявляются передо мной с неожиданной ясностью, я могу высказать их с абсолютной уверенностью. Их последующее воздействие на динамику событий показывает потом, прав я или нет. Когда во время расстановки другого пациента проявляется проблематика, идентичная той, которая наблюдалась в тот момент, когда я узнал правило, я не ссылаюсь на прежний случай и познание, достигнутое тогда... Ведь я не возвещаю какую-то вечную истину. Я просто смотрю на новую, хотя и подобную прежней, ситуацию словно новым взглядом, и когда она мне показывает какое-то отличие от того, что проявилось в предыдущей ситуации, я высказываю это новое познание с той же уверенностью — даже тогда, когда оно как будто противоречит прежнему, понимая, что настоящее мгновение этого требует. Значит, я не составляю никакого кодекса вечных законов.