А тот отправился сперва к монахам ордена фельянов, затем — к монахам-якобинцам, а затем к кюре прихода Святого Северина. В беседе со Святыми Отцами он задавал один и тот же вопрос, должен ли исповедник сообщать о намерениях человека, собравшегося убить короля. Монахи отказывались отвечать на этот вопрос, направив Равальяка к известному мастеру богословской казуистики иезуиту д’Обиньи (не путать с д’Обинье, верным сподвижником Генриха IV). Прослушав мессу, которую тот отслужил, Равальяк объяснил, что демоны толкают его на цареубийство, поскольку король собирается воевать против папы и слишком благодушен в отношении протестантов. Вместо того чтобы передать этого «духовидца» полиции, д’Обиньи отделался от него глупейшим советом: «Выбросьте все это из головы. Перебирайте четки, ешьте больше хороших овощей и молитесь Богу».
Равальяк продолжил свои блуждания по улицам Парижа. Тщетно стучался он в двери герцогини Ангулемской, королевы Маргариты и кардинала Перрона. Однажды он увидел перед кладбищем Невинноубиенных королевскую карету и бросился к ней с криком: «Во имя Господа нашего Иисуса Христа и Девы Марии, сир, послушайте, что я вам скажу!» Но слуги оттолкнули его, и карета короля продолжила свой путь. Все эти и тому подобные инциденты дают основание полагать, что присутствие в Париже столь примечательной личности, как Равальяк, не могло пройти незамеченным, и остается лишь удивляться тому, что его столь легкомысленно оставили на свободе. Многих, ранее замышлявших покушение на короля, задержали по гораздо менее серьезному подозрению, а теперь тут и там на улицах французской столицы шептались: «Прибыл убийца короля».
Погруженный в мысли о финансах, о предстоящей войне и коронации королевы, но, вероятно, еще больше о том дне, когда он встретится с Шарлоттой Конде, монарх не выходил из Лувра, занимаясь решением срочных вопросов. Коронация Марии Медичи несколько задерживалась — теперь ее назначили на 7 мая. Незадолго перед Пасхой папский нунций прямо заявил Генриху IV, что папа Павел V отлучит его от церкви, если он не оставит свои воинственные планы, на что король ответил, что в таком случае он готов сместить папу.
Во время празднования Пасхи Генрих IV выказывал необычайное для него благочестие, так что у многих зародилась надежда, не откажется ли он от столь рискованной войны. Однако одно событие развеяло эти надежды: Генрих IV в ультимативной форме потребовал от губернатора Испанских Нидерландов выдать ему принцессу Конде, но получил отказ. Вместо вожделенной Шарлотты к нему прибыла пачка ее писем, из которых явствовало, что она умирает от скуки и умоляет короля прибыть поразвлечь ее. И вновь Генрих IV склонился к мысли о войне. Чтение писем еще более распалило в нем любовный жар. Слухи о возможном покушении на короля Франции распространились по Европе, и 2 мая Шарлотта писала своему «солнышку», умоляя его остерегаться.
Начались приготовления к коронации Марии Медичи, срок которой переносили еще несколько раз и назначили, наконец, на 13 мая. Генрих IV, которому предсказали, что его убьют в карете на другой день после коронационных торжеств, впервые отнесся к пророчеству серьезно и хотел было даже совсем отменить коронацию, но Мария Медичи так настойчиво упрашивала его, что он, всегда пасовавший перед натиском женщин, даже законной супруги, в очередной раз уступил.
Дабы вселить уверенность в него, приближенные королевы напомнили ему о сделанном в свое время предсказании, что он будет похоронен спустя десять дней после похорон Генриха III — предсказании, оказавшемся, несомненно, ложным, поскольку прошло уже больше двадцати лет с тех пор, как последний Валуа упокоился в крипте в Компьене.
12 мая вечером Генрих IV отправился в Сен-Дени. Наутро, 13-го числа, он вошел в церковь аббатства, чтобы дать необходимые распоряжения. Он не был в этом святом месте со дня своего отречения от гугенотской ереси. Генрих любовался убранством хоров и красотой трибун, сооруженных для членов двора и высших чинов государства. В два часа кардинал Жуайез должен был служить мессу, и король направился к предназначенному для него месту. Он был в приподнятом настроении, что не преминули отметить присутствующие. Мессу он слушал с надлежащим благочестием. Доброе расположение духа не покидало его и на праздничном обеде в Сен-Дени. В Париж он возвратился в одной карете с королевой, проехав по празднично украшенным улицам столицы. Перед тем как отправиться спать, он отдал распоряжения на завтра, пятницу 14 мая, день, которому суждено было стать последним в его жизни.
Официальная церемония торжественного въезда королевы в Париж была назначена на воскресенье, 16 мая. Тем временем королевские войска в полной боевой готовности уже стояли на границах Шампани. Решили, что Генрих IV отправится в расположение своей армии сразу же по завершении торжеств по случаю въезда королевы в столицу. При этом казалось невероятным, что Испания и Испанские Нидерланды сохраняли полное спокойствие, не принимая никаких мер по отражению готовящегося нападения. Там словно знали, что наступление французских войск сорвется ввиду известного им неотвратимого события.
14 мая Генрих IV встал рано и занимался обычными для него делами. Пьер Л’Этуаль в своем «Регистре-журнале Генриха IV» пишет: «В пятницу, 14 мая, в печальный и роковой для Франции день, в восемь часов утра король прослушал мессу в монастыре фельянов, по возвращении он удалился в свой кабинет вместе с герцогом де Вандомом, своим горячо любимым внебрачным сыном от Габриели д’Эстре, который сообщил ему, что некто по имени Ла Бросс, астролог по роду занятий, поведал ему, что созвездие, под которым родился Его Величество, грозило ему в этот день большой опасностью, поэтому он советовал ему поостеречься. На что король, смеясь, ответил де Вандому: “Ла Бросс — старый пройдоха, который зарится на мои деньги, а вы — юный безумец, если верите ему. Наши дни сочтены Господом”. После чего герцог де Вандом пошел предупредить королеву, которая стала умолять короля не покидать Лувра до конца дня. На это последовал тот же ответ. После обеда король прилег вздремнуть, но сон не шел к нему. Печальный, взволнованный и погруженный в раздумья, он поднялся, ходил некоторое время по комнате и снова лег на кровать. Не сумев заснуть и на этот раз, он встал и спросил у гвардейского жандарма, который час. Жандарм ответил, что пробило четыре часа, и добавил: “Сир, я вижу, что Ваше Величество в грусти и задумчивости, лучше бы вам пойти прогуляться, это могло бы вас развеять”. — “Хорошо, — промолвил король. — Что же, готовьте мою карету, поеду в Арсенал, повидаю герцога Сюлли, который занемог и принимает сегодня ванну”».
Витри, капитан гвардейцев, вызвался сопровождать его, на что Генрих IV ответил: «Останьтесь лучше здесь поболтать с дамами. Уже больше пятидесяти лет я сам себя охраняю без капитана охраны, и на этот раз сумею охранить себя без посторонней помощи». И все-таки он словно не решался отправиться в путь, несколько раз обратившись к королеве с вопросом: «Дорогая, так ехать мне или не ехать?» Он уже было направился к выходу, но вернулся к супруге, еще раз воскликнув: «Дорогая, так я еду?!» Наконец, он решился, на прощание обняв королеву со словами: «Я только туда и обратно, не пройдет и часа, как вернусь».
Справившись, прибыла ли его карета, и получив утвердительный ответ, Генрих IV вышел, отвергнув повторное предложение Витри сопровождать его. Он сел в свою просторную карету с незастекленными дверцами. С ним ехали Лаварден, Эпернон, Роклор, Монбазон, Ла Форс, Лианкур и Мирбо. В четверть пятого тяжелая карета отъехала от Лувра. Генрих IV отдавал указания, по каким улицам ехать, не называя конечной цели поездки — Арсенала, что впоследствии было истолковано очевидцами как его желание сбить со следа возможных преследователей, но каких преследователей? Не тех ли, которые сидели с ним в карете? Ведь кто следовал за каретой, тот и продолжал следовать за ней, куда бы она ни повернула.
И действительно, за каретой от самых ворот Лувра неотступно двигался преследователь — Равальяк, поджидавший у дворца ее отправку. Он следовал за королевским экипажем на некотором удалении. Поскольку толпа глаз не спускала с экипажа, в котором находился король, никто не обратил внимания на этого рыжего великана в зеленой одежде, с подозрительной настойчивостью следовавшего за королевской каретой. На улице Ла Ферроннери, и без того узкой, а вдобавок к этому еще застроенной (вопреки королевскому запрету, объявленному еще более полувека (!) тому назад, при короле Генрихе II) лавками, карета вынужденно замедлила ход. Когда она поравнялась с лавкой, на вывеске которой красовалось коронованное сердце, пронзенное стрелой, путь ей преградили воз сена и телега, груженная бочками с вином. Ливрейные слуги побежали отдавать распоряжения, дабы расчистить дорогу. Кое-кто, дабы срезать путь, направился прямиком через кладбище Невинноубиенных, намереваясь встретить королевскую карету, когда она минует уличную пробку. Король тем временем, обняв правой рукой Эпернона, подал ему письмо, чтобы тот вслух прочитал его, а левой рукой оперся о плечо Монбазона. В этот момент Равальяк, прятавший под плащом кинжал, подбежал к карете, одной ногой встал на каменную тумбу на обочине улицы, а другой — на ось колеса и левой рукой нанес кинжалом удар королю, причинив ему на уровне второго ребра поверхностную рану. «Я ранен», — удивленно сказал король и, подняв руку, открыл свою грудь. Тогда Равальяк ударил во второй раз. Кинжал вонзился между пятым и шестым ребрами, пробив легкое, полую вену и аорту, сделав уже ненужным третий удар, скользнувший по рукаву Монбазона. Генрих IV попытался снова заговорить, но на этот раз кровь, хлынувшая из горла, заглушила слова.