Здесь работали лучшие умы британской журналистики, и в их числе — Элейн Шарп. Как раз сейчас она входила в здание, вынужденная нарушить свои планы из-за внеочередного совещания. Стуча каблуками, она прошествовала через просторный, отделанный мрамором вестибюль, игнорируя посыльных в форменных пиджаках, не обращая внимания на основателя газеты, отлитого из бронзы и установленного на постамент среди пальм в горшках.
Она была, мягко говоря, недовольна. День, и без того начавшийся неудачно, становился все хуже. Ну, и как она сможет написать эту чертову колонку, если ей придется сидеть на совещании, внезапно созванном по прихоти большого белого вождя? Господи, если так пойдет, у нее даже не будет времени нормально пообедать, ей придется довольствоваться буфетным сандвичем — какой-нибудь неудачной комбинацией тунца с консервированной кукурузой или творога с изюмом. И к тому же в этом костюме она не сможет позволить себе ни капли алкоголя.
— Ну давай же, давай, — подгоняла она лифт, который своей медлительностью приводил ее в бешенство.
Наконец одна из кабинок лифта пошла вниз, остановившись по дороге три-четыре раза, собирая пассажиров (наверно, всякую мелкую сошку, посыльных и тому подобное — а эти бездельники могли бы, между прочим, и пешочком пройтись).
И к тому времени, когда из подошедшего наконец лифта стали выходить пассажиры, Элейн Шарп была крайне рассержена. Однако ей пришлось сменить хмурый взгляд на натянутую улыбку, когда среди выходящих показалась одетая в «Армани» Пэтти Хендерсон — старший редактор.
— Элли, привет, — поздоровалась Пэтти, кокетливо взмахнув пальцами.
Эту привычку Пэтти Элли всегда считала неуместной и неприятной. Женщине вот-вот стукнет полтинник, и в компании она работала с юных лет (как любили говорить ее подчиненные) — вот уже тридцать два года. Были такие, кто называл ее «коршуном», а другие страстно выступали в защиту хищных птиц. Она идеально подходила для своей влиятельной должности, так как обладала теми тремя качествами, которые еще в шестидесятых годах Николас Томалин[14] назвал залогом успеха в журналистике: крысиная хитрость, вызывающие доверие манеры и минимальная грамотность. Вполне возможно, что третье качество было развито не в полной мере, зато первых двух было в избытке. Она повсюду внушала страх и ненависть, но тем не менее вот она — сама приветливость, машет ручкой и сладко улыбается.
Элли кивнула в ответ и вошла в лифт. И за миг до того, как дверцы лифта сомкнулись, Пэтти окликнула ее:
— Я послала тебе сообщение. Я приглашаю тебя в Иль-Подж в сентябре. Постарайся найти время…
«Ого! — возликовала про себя Элли. — Ого-го!» Она прислонилась к стене, обхватила себя руками и закрыла глаза. Скорее бы проверить почту. Ей не терпелось добраться до компьютера, увидеть это сообщение своими глазами, написанное черным по белому, чтобы удостовериться, что она не ослышалась. За приглашение провести неделю на тосканской вилле Пэтти Поджио-дель-Венто не жалко было умереть. Каждый год немногочисленные избранные, удостоившиеся такой чести, становились страшными воображалами, хвастаясь направо и налево своими фотографиями, истерично смеясь общим воспоминаниям, демонстрируя тошнотворный дух товарищества. Элли, всегда испытывавшая по отношению к Ла Хендерсон крайнюю неприязнь и крайнее недоверие (имя старшего редактора ассоциировалось у нее со словами «безжалостный» и «коварный»), внезапно почувствовала к Пэтти симпатию.
Элли была в таком восторге, в таком возбуждении, что лишь мимоходом обругала одного из ассистентов, пристроившегося за ее столом.
Размах и роскошь, поражающие случайных посетителей «Глоуб Тауэр», заканчивались на входе. Сама редакция ютилась на четырех из двадцати трех этажей здания, многие из сотрудников были временными и не имели собственных рабочих мест. Компания проповедовала политику «горячего стола», при которой работники, стоящие на нижних ступеньках иерархии, вынуждены были пользоваться теми компьютерами, постоянные хозяева которых в данный момент отсутствовали.
— Вон, вон! — скомандовала Элли, оскалившись на несчастного парня. Тот подхватил свои скромные пожитки и исчез в направлении отдела местных новостей. — Господи, Джен, — Элли обернулась к своей секретарше, — не хочу прослыть собственницей, но…
— Так получилось, очень жаль, — ответила Джен, хотя было понятно, что ей совсем не жаль.
Нападки Элли ничуть не трогали ее. Эта вялая двадцатитрехлетняя девица смотрела на мир с равнодушием все повидавшего человека — что, как не раз говорила ей Элли, не очень подходило к ее юному возрасту. Однако Джен цены не было из-за ее умения разговаривать по телефону, из-за той легкости, с которой она отшивала читателей, когда те звонили с жалобами или претензиями. Пока они изливали свое недовольство, она, с трубкой возле уха, погружалась в составление списка приглашенных на свадьбу (ее последнее увлечение) или делала упражнения для укрепления мышц влагалища (еще одно из ее любимых занятий; насколько Элли могла судить, количество потенциальных гостей на свадьбе Джен исчислялось тысячами, а мышцы ее влагалища достигли упругости трамплина для прыжков в воду). Разговор Джен обычно заканчивала двумя фразами: «Я передам ваши замечания» и, перед тем как положить трубку, «Спасибо за звонок».
— Сделай мне кофе, будь добра, — попросила ее Элли.
— Сейчас.
— Нет, нет, нет. — Элли одним пальцем ввела пароль, чтобы получить доступ к своей почте, и удовлетворенно откинулась, когда замигало сообщение «Новое письмо». — Не сейчас, а немедленно.
Она открыла письмо и прочитала следующее:
ЛУККА.
С 26 АВГУСТА НА ДВЕ НЕДЕЛИ. ПРИГЛАШАЮ ЦЕЛУЮ БАНДУ БЛИЗКИХ ПО ДУХУ. ТРЕБОВАНИЯ: ЖЕЛАНИЕ ХОРОШО ПОВЕСЕЛИТЬСЯ И ПРИСТРАСТИЕ К СПИРТНЫМ НАПИТКАМ. КАК ТЫ? VIENE?
Viene? Ты едешь?
Само собой, никто и никогда не мог обвинить Элейн Шарп в раболепии. Разумеется, она никогда не подлизывалась к начальству. Она вовсе не была подхалимкой!
Но об этой поездке в Италию она мечтала. Ей до боли хотелось поехать туда. Лишь на секунду задумавшись о том, что делать с Джуин — куда ее можно отослать или кого попросить присмотреть за ней, Элли нашла в директории адрес Пэтти и напечатала ответ:
«VENGO!» — Я еду!
Алекс Гарви не был закоренелым лжецом. Он мог отличить объективную правду от куска «мыла», но не видел большой доблести в том, чтобы размахивать этой правдой, как флагом. В конце концов, его матери вовсе не нужно было знать обо всем, что он думал или делал. Это было бы слишком утомительно.
Например, его сексуальная жизнь совершенно ее не касалась, так же как ее сексуальная жизнь — если у нее таковая имелась — не касалась его. И его внутренняя жизнь была его личным делом. И никакие разговоры по душам не допускались. Кейт он обожал. На всей планете не было ей равных, она была лучше всех. Но это не означало, что он должен был жить у нее в кармане.
На самом деле он хотел жить в доме номер 11 на Чаффорд-роуд в Фулхеме, в квартире на первом этаже, с просторной гостиной, приличного размера кухней и задним двориком, выложенным кирпичом. Ему страстно хотелось переехать туда. Ему хотелось жить в своем доме.
Его «встреча» в обед была не с кем иным, как с агентом по недвижимости. Ну а задание от журнала, о котором он говорил Кейт, хотя и реальное, должно было обсуждаться в другой день. Два правдивых факта сложились в одну ложь. У него были причины на то, чтобы утаить всю правду. Внутренний голос понуждал его к осторожности. Еще будет время все рассказать Кейт, советовал голос.
Кейт все узнает, если и когда… Если он укрепится в своем желании. Когда он действительно решит снять квартиру. Вовлекать ее сейчас в то, что пока было всего лишь моральной дилеммой, было бы преждевременно и бессмысленно.
Одиннадцать часов. День уже вовсю набирал силу, сгущался. Алекс открыл дверь в гостиную, и что-то пронеслось в воздухе мимо него, что-то вчерашнее. Уловив еще живой запах духов, он вспомнил: в доме он был не один.
14
Николас Томалин (1931–1973) — известный британский журналист.