Изменить стиль страницы

Писали о разночинце, который по-своему любит искусство, иногда любит еще женщину-аристократку и, главное, не соглашается все это делать смирно.

Это было беспокойное место в литературе.

От Тимофеевского, художника, кончившего в сумасшедшем доме, от художника Пискарева, перерезавшего горло бритвой, потому что трудно было жить рядом со счастливым высеченным поручиком Пироговым, от погибшего художника в повести Панаева «Белая горячка», через некрасовских героев — молодых писателей, через молодого Покровского из «Бедных людей» Достоевского идет судьба разночинца к Раскольникову Достоевского.

Молодой живописец пока в Академии художеств копировал классиков.

Хорошо заметил Гоголь, что художник смотрел не прямо.

Художники смотрели не своими глазами, делали не то, что хотели, и потом привыкали к этому.

Больше всего тогда они, впрочем, хотели уехать учиться в Италию, и даже участи пейзажиста Лебедева, умершего в Неаполе от холеры, завидовали, потому что холера была и в Петербурге.

Через Агиных и Бернадского познакомился Федотов с Некрасовым.

Иван Панаев и Некрасов готовили к изданию «Иллюстрированный альманах». Альманах копировал французские издания, начинался карикатурами на Булгарина, Кукольника, дальше шли роман Станицкого и рассказы с рисунками.

Достоевского иллюстрировал Федотов и, как всегда, в одном из рисунков изобразил самого себя.

На этом рисунке двойник Федотова, смотря прямо на читателя, поджигает бумажный хвост, прикрепленный к сюртуку маленького господина в дурацком колпаке.

Федотов не считал себя одиноким; он жил среди людей, любил слушать, как у соседей кричат и шумят, играют и ссорятся дети, любил гулять по улице и разговаривать с художниками. Он жил трудясь, среди безнадежных неудач, жил надеждами.

Александр Агин все время рассказывал о новых затеях молодого Некрасова; задуман альманах под новым названием. Пишут Григорович и Тургенев. Тургенев собирается написать рассказ о состязаниях песенников на фабрике Жукова, но, может быть, изобразит состязание деревенских певцов.

Сговариваются с Далем. Готовят карикатуры на Булгарина и Кукольника.

Агин сделал в альманах иллюстрации к «Повести о капитане Копейкине». Одноногий и курносый капитан Копейкин приходит к сановнику с просьбой о помощи. Толстый швейцар с булавой, развалившись в кресле, нюхает табак, преграждая путь посетителю ногой. В качестве швейцара с булавой изображен министр финансов граф Федор Павлович Вронченко. Сам Копейкин по телосложению, по прическе и характеристике лица похож на постаревшего Федотова. Иллюстрация разъясняла первоначальный гоголевский текст, который так не нравился цензуре.

«Повесть о капитане Копейкине» проходила через цензуру очень трудно. Первого апреля 1842 года цензор А. В. Никитенко написал Гоголю любезное письмо, в котором извинился за то, что «нежная и роскошная кожа» сочинения «кое-где поистерлась».

Цензор писал: «Совершенно невозможным к пропуску оказался эпизод Копейкина — ничья власть не могла защитить его от гибели, и вы сами, конечно, согласитесь, что мне тут нечего было делать».

Но Гоголь не был согласен и хотел во что бы то ни стало спасти эпизод с Копейкиным, он в поэме был «очень нужный, более даже, нежели думают они». И «Повесть о капитане Копейкине» была спасена, хотя Гоголю пришлось многое в ней переделать. Где было написано «министр», Гоголь заменил «начальник», но министра финансов в швейцарской ливрее на агинском рисунке все узнали.

Друг Федотова Александр Алексеевич Агин был побочным сыном офицера кавалергардского полка Елагина.

По обычаю того времени ему дали отцовскую укороченную фамилию. Мать Агиных была скотницей. У нее родились два сына — Александр и Василий; оба учились в Академии художеств и голодали: они говорили, что от их фамилии оттого отброшено начало «Ел», что Агины не едят и есть не будут.

Старое поколение академических художников имело в своей среде: Иванова — вольноотпущенного графа Воронцова, Соколова — происходящего из крепостных людей князя Голицына, Мартынова — сына сторожа, Матвеева — сына измайловского солдата, Алексеева — крепостного графа Бекетова, Кипренского — из крепостных помещика Дьякова, Тропинина — крепостного графа Маркова, крепостного Шевченко. Были в академии дети киргизов, калмыков, каракалпаков.

Новые люди на Васильевском острове хотели жить и рисовать иначе, основываясь на собственном опыте. Но вести были плохие. В 1847 году арестовали Тараса Шевченко, послали солдатом, с запрещением писать и рисовать.

Ждали, что мир изменится во имя справедливости. Приходили французские газеты: Франция требовала реформ. Утром двадцать второго апреля 1848 года парижане разбили оружейные магазины, сражались с войсками. Трупы убитых возили по улицам с факелами, и народ, стоя на тротуарах, кричал: «Мщенья!» Луи-Филипп, король с зонтиком, король добродетельных буржуа, убежал.

Новая революция ударила по Франции, как колуном по полену, и расколола горожан на угнетателей и угнетенных.

Рабочие развернули собственное знамя. Призрак будущего встал над Европой.

Голос Николая звучал испуганно. В номере шестьдесят четвертом «Северной пчелы» напечатано было правительственное сообщение: «Пусть народы Запада ищут в революции того мнимого благополучия, за которым они гонятся. Пусть каждый из этих народов по своему произволу избирает себе тот образ правления, который признает наиболее ему свойственным. Россия, спокойно взирая на таковые попытки, не примет в них участия, не будет противиться оным; она не позавидует участи сих народов даже и в том случае, если бы из недр безначалия и беспорядков возникла наконец для них лучшая будущность».

В Петербурге, казалось бы, все еще было спокойно.

В одну из пятниц Федотов поехал на Садовую улицу, за церковь Покрова, к Петрашевскому. Он приехал очень рано.

В большой комнате все в беспорядке. Книжные шкафы открыты, книги лежат на полу. Старый диван тоже почти весь завален книгами. На диване, среди раскрытых книг, сидит очень молодой человек в мягкой куртке из светлой шерсти. Щеки совсем молодые, розовые; мягкий белый воротничок завязан шелковым галстуком, кудрявые волосы причесаны на косой пробор. Человеку лет восемнадцать-двадцать. Руки у него с длинными пальцами, очень красивые; это заметно потому, что он часто поправляет волосы. Перед молодым человеком стоит черноволосый Лури, который часто бывал у Петрашевского.

— Антон Григорьевич Рубинштейн, — сказал Лури, представляя Федотову молодого человека и произнося фамилию «Рубинштейн» так, как будто он ждал, что Федотов сразу скажет: «Ах, Рубинштейн!»

Рубинштейн посмотрел на Федотова доверчивыми глазами и, не дав художнику в ответ назвать своей фамилии, продолжал свой рассказ голосом человека, привыкшего к успеху.

— Николай Павлович… — говорил он, и по голосу было слышно, что говорит он про царя.

— У нас его зовут Карл Павлович, — поправил его Лури.

— Карл Павлович, — охотно повторил Рубинштейн, — музыкален. Он знает наизусть балет «Дочь разбойника». Мальчиком я играл музыку этого балета во дворце. Николай Павлович сидел сзади и подсвистывал мне — очень верно, но на полтакта вперед.

Федотов представил себе высоколобого Николая и вообразил, как выглядит это лицо с губами, сложенными для свиста. «Надо будет запомнить».

— Он хвалил мое исполнение, — продолжал Рубинштейн. — Не понимаю: почему ему не нравится «Руслан и Людмила»? Ведь бетховенской силы вещь!

— Ее нельзя вперед подсвистывать! — сказал Павел Андреевич.

Рубинштейн был разговорчив как человек, избежавший большой опасности.

— Дворец выручил меня, — продолжал он. — Я вернулся из Берлина без паспорта.

— Как это получилось? — с ужасом спросил Федотов.

— Поехал за границу с мамой давать концерт и был записан в ее паспорте.

— Но уладилось?

— На меня ужасно кричали в градоначальстве. Но про меня говорили во дворце, дали записку. Впрочем, в канцелярии меня называли на «ты» и заставили для проверки сыграть на мерзейшем фортепьяно.