Негр на все это мало обращал внимания.
Он подложил себе под голову свой узелок и в ответ на беспокойный взгляд Жака сказал:
— Не бойся… Я не засну.
Звездная ночь была спокойна и величественна.
— Да, когда-то все люди были счастливы, — задумчиво произнес Черный Лев, — но это было очень давно. Это было еще в те дни, когда самый большой и толстый баобаб был едва заметным росточком, который мог сорвать и ребенок. Тогда люди были счастливы, потому что Му-га-ша молился за них, а они молились Му-га-ша… Тогда птицы приносили людям плоды, а человек спал, положив голову на лапу льва. Тогда дети играли в кольцах свернувшегося удава.
— Вы помните это? — спросил Жак.
— Или ты не знаешь, сколько живет баобаб? Баобаб так же стар, как море. Этого не помнит и дед мой, хотя борода его была белее полуденного облака. Когда я пришел на свет, белые люди уже рыскали по береговым лесам. А разве белые люди приносят счастье?
— Стало быть, в те времена мы могли бы итти сейчас по лесу, и нам было бы наплевать на пантер?
— Никто никого не трогал.
— Вот удобно было охотиться! — заметил Жак.
— Твои слова противны! — воскликнул негр. — Или ты полагаешь, что люди трогали животных, которые не нападали на них?
— Действительно… Я сболтнул чепуху, — сконфуженно пробормотал Жак.
— Только у белого человека три языка, из которых один всегда болтает. Тогда явился пророк, который, сказал, что счастье не покинет людей до тех пор, пока Му-га-ша будет молиться за них. Никто не смел обижать Му-га-ша.
— А кто такое Му-га-ша? — спросил Жак.
— Деревянный бог. Это он давал людям счастье.
— Вот что, — проговорил Жак таким убежденным тоном, словно в этом не было ничего удивительного.
— С годами менялись люди, менялось и счастье, — продолжал негр. — Птицы перестали носить плоды, и лев пожирал человека, вздумавшего уснуть рядом с ним. Но счастье не покидало людей. Кнут еще ни разу не свистал у них в ушах.
Только когда я нанизал много раковин себе на шею, стали бродить по лесам белые люди, обижать наших жен и детей, а нас заставлять работать.
И тогда пришел к нам самый хитрый из всех белых людей, и сказал нашему вождю Калу. «Калу, — сказал белый человек, — ты видишь, что Му-га-ша не спасает вас больше… Это дурной бог, который смеется над вами. Калу, ты любишь острые ножи и пестрые ткани. Я дам тебе очень много ножей и очень много тканей, если ты продашь мне правую руку Му-га-ша, ту, которая держит дощечку».
Калу был жаден. В темную ночь он провел белого человека на поляну, где стоял Му-га-ша, и отрубил богу правую руку. Он тогда не знал, что у росших вокруг кустов были в тот миг глаза. Белого человека очень боялись, ибо с ним было много слуг с длинными ружьями. Он уехал и взял с собою черного мальчика Милэ, который понравился ему своим веселым нравом. Отец мальчика очень любил своего сына. Все удивлялись, что он отпустил его, хотя отец и знал, что делает. «Милэ, — сказал он сыну, — когда ты вырастешь, привезешь опять сюда руку Му-га-ша».
Когда белый человек уехал, несчастья обрушились на людей. Белые люди появились там, где их никогда не было. Тогда негры сожгли Калу и отца Милэ сделали своим вождем. Он один не предал Му-га-ша и отправил своего сына в проклятые страны… Но годы шли, Милэ не возвращался. Тогда старый вождь сам поехал в проклятую страну.
Негр умолк и нахмурился.
— И что же? — спросил заинтересованный Жак. — Он нашел своего сына?
— Лучше бы он вовсе не находил его! Он остался черен только лицом, но сердце у него побелело.
— Что же сделал вождь?
Негр не ответил и мрачно задумался. Он словно вдруг забыл про Жака, отвернулся от него и стал смотреть в темную даль.
Жак быстро протянул руку и ощупал узелок.
Он нащупал деревянную руку.
![Рука бога Му-га-ша i_004.png](https://litlife.club/books/190200/read/images/i_004.png)
XIV
МУ-ГА-ША
Была опять ночь, и опять Алэ и Чатур не спали.
Бум! Бум! Бум! Доносилось из-за леса.
Алые зарницы вспыхивали теперь все ближе и ближе.
Уже сегодня днем какие-то белые люди в пробковых шлемах с зелеными вуалями приезжали сюда на конях и что-то размеряли на земле. Потом они сосчитали всех мужчин в селении и о чем-то говорили между собою.
Алэ сжимал кулаки и раздувал ноздри, однако ударить белого человека он не решился, а между тем ему так хотелось его ударить. Но белые люди внушали ему какой-то необъяснимый страх, сковывавший ему руки, словно цепями.
Чатур, качая головою, смотрел на него.
— Завтра нас погонят на работу, — вдруг сказал Алэ и что было силы ударил кулаком о камень.
— Твоя рука еще тебе будет нужна, — спокойно заметил Чатур.
— Их огонь уже совсем близко, а гром их не дает никому спать. Завтра мы будем рабами, то есть вы… А я умру.
— И ты тоже будешь рабом, — все так же спокойно произнес Чатур. — Ты не умрешь, Алэ.
Алэ завыл, как шакал, в бессильной злобе. Должно быть, он сознавал, что Чатур был прав. Он не умрет… Но жить рабом. И-их…
— Ступай спать, — сказал Чатур, — чего ты ждешь?
— Я не пойду спать, — упрямо возразил Алэ.
И оба они умолкли и сидели молча, глядя на мерцающее зарево и слушая гром.
Тихий свист вдруг раздался в заросли.
Алэ выпрямился так мгновенно, словно вместо мускулов у него были стальные пружины.
— Ты слышал, Чатур?
— Слышал.
— Слушай еще…
Прошло несколько секунд, и опять тот же свист раздался в кустах.
И тогда Алэ, отставив вперед правую ногу, вложил пальцы в рот и свистнул так, что Чатур сухой веточкой почесал себе оба уха.
Из заросли явились две тени.
Одна тень была большая, другая поменьше.
Взрослый и мальчик.
Алэ сжал грудь в страшном волнении.
— Черный Лев, — сказал Чатур.
И оба пошли навстречу теням.
На поляне перед идолом Му-га-ша поздно ночью собралось все племя.
Здесь были старики и старухи с длинными ожерельями. Тут были молодые мужчины и женщины, державшие на руках младенцев.
Старый жрец племени, в странном одеянии из перьев и шкур, сидел возле деревянного бога и бормотал что-то, известное лишь ему одному.
Жак сидел тут же в сторонке.
Он чувствовал себя как-то не в своей тарелке среди мрачных черных лиц, хотя никакой опасности ему пока не угрожало. Его привел сам Черный Лев; это было хорошей рекомендацией.
Однако Жак предпочел бы сейчас находиться где-нибудь на марсельской пристани. Там всегда было много моряков, которые любили рассказывать о своих плаваниях. А тут кроме Черного Льва никто его не понимал, да и тот обычно обрывал разговор в самом начале.
Черного Льва ждали на поляне.
Все с нетерпением смотрели на тропинку в заросли, откуда он должен был появиться.
Зашуршали кусты.
Человек без головы в белой куртке шел по тропинке.
Жак вздрогнул.
Перед его глазами вдруг пронесся освещенный огнями Марсель и широкое окно перед подзорною трубой.
Человек без головы вышел на поляну.
Теперь у него вдруг явилась голова. Ее просто не было видно на фоне темного леса.
Это был Черный Лев.
Он подошел к деревянному идолу и торжественно поднял деревянную руку.
Глухой вопль пронесся по рядам собравшихся.
Черный Лев выждал, пока снова водворилась тишина, и затем начал говорить, должно быть, рассказывать. Деревянную руку он при этом положил на землю.
Жак не мог понять ни одного слова из того, что говорил Черный Лев, и он все-таки понимал. Это был удивительный рассказ, где каждое слово сопровождалось жестом и жестом таким выразительным, что он казался понятнее слова. Жаку вспомнился кинематограф, в котором он был раза два на скопленные деньги. Там говорили так же.
Вот Черный Лев изобразил, как трудно ходить по марсельским улицам, как тесно там и шумно. Он прогудел автомобилем, прозвякал трамваем, щелкнул пальцами, словно бичом. Вот он изобразил, как люди сидят и пьют, и как кто-то ходит и разносит подносы. Поза, которую при этом принял Черный Лев, показалась Жаку поразительно знакомой. Да ведь это Минюи. Вот Минюи сидит в своей конторе и щелкает на счетах. Черный Лев сжал кулаки, и лицо его выразило ярость, потом презренье. Такую же ярость и такое же презренье изобразили и другие черные лица.