В мои обязанности входил поиск клиентов. Сначала я просто развешивал объявления.
- - - Тихий уголок старого доброго Монпарнаса - - - Полсигареты от метро - - - Почти даром - - - "
Звонили черные. Это был рэп, так они разговаривали. Я ни черта не понимал.
- - - Ничего - - - привыкнешь, - - - подбадривал Серджио. - - - Надо идти на охоту - - - Бери клиента в американском соборе - - - будь внимателен и открыт - - - Постарайся найти спокойных парней, с невыразительной, скромной внешностью - - - любящих холодный душ - - - и дерьмо, плавающее по студии - - -
Он смеялся. Ему было смешно!
Спокойных людей нет. А если и есть, то не в Париже.
- - - Знаешь, Серджио - - - спокойные в Париже только старухи-китаянки в тринадцатом - - - В Танг-Фрер встречаются - - -
- - - О'кей - - - найди мне шесть старух-китаянок - - - И вообще - - - хочу быть спокойным за Территорию - - - хочу быть старухой-китаянкой на своей Территории - - -
Я уговорил черную Лию, она позвонила Серджио.
- - - Я не такая старая, - - - шепелявила она тонко. - - - Мне только восемьдесят - - - Я бы могла приглашать подруг - - - У вас есть садик? - - - Жаль - - - мой зять занимается устройством садов - - - Он бы принес много редких камней - - -
Серджио просто повесил трубку.
Он орал на меня потом.
- - - Чтоб никаких старух-китаянок!!!! - - - Фо па экзажерэ мон пот!!! - - - Я еле от нее отделался! - - -
Теперь он облегчал мне задачу.
Я решил стать на пару-тройку дней слепым. У метро "Дюрок" и внутри целый вечер я изучал их повадки.
Если коротко, то слепые - это люди с палками, у которых хмурые брови и мечтательная улыбка. И, что самое важное, - я не видел ни одного с сигаретой.
Я всматривался в их лица.
Они были простые и загадочные, как у людей, которые всегда были самими собой. Слепота уберегла их от многих влияний. Они не видели наших хитрых обезьяньих лиц. Они никому не подражали.
Для белой палки нужно было особое разрешение.
Я воспользовался старой лыжной палкой Датчанина. Интересно, зачем он притащил ее в Париж?
Как только я вышел к метро "Пернети", меня сразу взялась опекать одна черная рассеянная девушка. Я улыбался с серьезным видом. Через две остановки у меня заболело лицо. Девушка выходила на "Инвалидах". Она вывела меня к эспланаде. Спасибо, сказал я, дальше я сам. Дико хотелось курить.
И тут в меня вселился Шут.
Я посмотрел направо. Налево. Машины не просто мчались. Они мелькали.
Я закрыл глаза и шагнул на трассу. Все стихло. Я не слышал визга тормозов.
В полной тишине, в полной внутренней тишине я пересекал дорогу с закрытыми глазами.
Только потом я услышал визг тормозов. Потом, уже когда сел на траву. Колени тряслись. Я поклялся больше никогда этого не делать.
С перепугу закурив, я представлял собой забавное зрелище. Слепой, валяющийся на траве с сигаретой и дымящий, как челябинский завод.
Если серьезные люди вдруг испытывают сострадание, от них не отвяжешься.
Я наблюдал за одним типом, и он не выдержал. Он завел меня в храм и подвел к доске с объявлениями.
Он даже написал под диктовку текст, который прикрепил к щиту. Это был полицейский из Тулузы, в отпуске. Я даже из уважения закрыл глаза. Когда, вертя головой, я решил смыться, он настоял, чтобы угостить меня кофе.
В церкви был автомат с отличным капуччино. Но флик был на каникулах. Он хотел в кафе.
Я никак от него не мог отделаться. Наконец я просто плюнул. В прямом смысле. На пол. На пол в американском храме. А потом я взял его под руку. И погладил по щеке. Я никогда не видел до того, как стал слепым, чтобы флик так быстро исчезал.
Меня трясло от смеха. Путь был свободен.
И на этом пути стояла стриженная под солдата пухленькая девушка. Веснушки у нее были даже на ушах. Она натянуто улыбалась, пытаясь сохранить английское высокомерие среди американских роллеров.
Это была Чарли. Она стала самой незаметной из всех на Территории.
Я чувствовал за нее ответственность.
Над леди Чарли жила ирландка Ник, которую я прозвал Медвежонок.
Это был тяжелый случай, и не только в смысле соседства.
Но это другая история.
Теперь у меня есть простыня.
- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -
- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -
Это кончилось в ту ночь, когда я избил отца. Эта ночь мне тогда показалась самой долгой из всех ночей. Это было такое печальное начало ночи, что я вдруг неожиданно для себя самого расплакался.
Солнце село. Лес вдалеке стал черным. Степь, вспыхнув, погасла.
Повеяло той августовской прохладой, в которой зарождалось тление.
Страшной была эта прохлада.
Дрогнув, зажглись фонари, люди в квартирах включили свет. Засветились телевизоры. Я стоял у окна, глядя в пустоту.
Мать стирала и что-то напевала. Я чувствовал невыразимую тоску. Одиночество и тоску.
Будто кто-то смотрел на меня с состраданием. С горечью.
Или это мои собственные глаза отражаются в стекле? Или это глаза пропавшего старика из дома напротив смотрят на меня?
- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - И вот в эту самую ночь я бросился на него.
Он был пьян. Он вернулся очень пьяным, тяжело пьяным. Громко сказано.
Его просто принесли двое. Незнакомые, они были трезвые. Положили его на пол в прихожей и, откашлявшись, ушли.
Отец даже не дышал. Он лежал как больное животное. Мы его обходили с матерью. Она не хотела поднимать. Боялась, что проснется.
Я сел на пол рядом. Он действительно не дышал. Так с ним уже бывало.
Иногда он напивался, как будто падал на колени. Как будто сдавался.
В такие моменты в нем было смирение.
Я сидел и смотрел на его спящее лицо. Может быть, от этого он и проснулся.
Открыв глаза, он заговорил. Это был бред. Он принимал меня за деда.
А потом, опираясь на стены, он встал. Встал и, пошатываясь, пошел на мать.
Его глаза были закрыты. У него было такое лицо... Я понял, что он обречен.
Он уже умер.
И теперь огромный мертвец идет на мать. Я оттолкнул его, надеясь свалить.
Но это было не так просто. Он размахнулся и ударил воздух. А потом без замаха попал мне в ухо. Он умел это. Прослушав звон в ушах, я бросился на кухню. Мать закрылась в дальней комнате.
Я услышал ее страшный крик.
В кухонном столе моя рука нашарила нож. Я метнулся обратно.
Отец стоял ничего не соображая. Но тут он увидел нож. Это придало ему сил. Я споткнулся о тапочки и упал. Рухнул телефон. Стиральная машина, в которой мать хранила крупу, ударилась в стену.
Упав, я свалил отца.
Мы начали бороться.
Его лицо с закрытыми глазами было близко-близко. Я задыхался от перегара. Все это было как во сне. И только когда он прижался ко мне щекой и оцарапал своей щетиной, я проснулся.
Во мне было килограммов девяносто к тому времени.
Оказавшись наверху, я навалился всем своим жиром, всем телом, которое он так презирал, всем своим смехом, который его выводил из себя, всеми своими обидами, всем прошлым своим, всей своей жизнью я хотел его раздавить на этом полу.
Я обнял отца и сдавил. В тот момент я бы, наверное, мог задушить слона.
Это были такие крепкие объятия, что я услышал его хрип. Но я продолжал сжимать. Я не хотел, чтобы он встал. Я искал глазами нож. Он был совсем недалеко. Близко- близко. Рядом с телефонной книжкой.
- - - Сынок, - - - хрипел он, - - - сын - - -
Это взвинтило меня, как рев трибун: "Убей! Убей его! Смерть! Смерть!"
Еще чуть-чуть.
Я взвился и очнулся от нашатыря. Мать сидела на табурете. Отец уползал в комнату.
А я лежал в прихожей. Ножа не было.
- - - Сынок - - - сын, - - - сказала мать. По ее лицу текли слезы. Я положил голову на пол. Силы меня покидали.
Отца вырвало на пол.
- - - Сынок - - - сын мой, - - - говорила мать, - - - что же это - - -