«Пограничники» оживились, завозились с оружием, сидевший напротив меня громила нервно облизал губы, взглянул на меня испытующе. Я ответил едва заметным одобрительным кивком: «Приехали, приятель...»
Как только мы выехали на бугор, «капитан» приказал свернуть влево и, удалившись метров на сто от шоссе, машины остановились рядышком. «Пограничники» быстро соскочили на землю и разбились на две группы. Я увидел, что каждый третий из них держит в руках ручной пулемет Дегтярева с примкнутым диском. Запасных дисков было много, по два-три у каждого в вещевом мешке. Судя по всему, они приготовились к длительному, упорному сражению. Неужели «капитан» решил внезапно напасть на саперов и с боем захватить мост? Нет, на это он не пойдет, пожалуй. Он придумал что-то похитрее...
«Капитан Павлов» не терял времени даром. Он приказал Зульфии собрать имеющихся вблизи раненых и пообещал, что, как только у нее будет все готово, отправить обе машины с ранеными в тыл. Девушка побежала к повозкам на шоссе, голенища сапог нелепо болтались на ее тонких ногах. Я проводил Зульфию глазами, мысленно прощаясь с нею, с ее лицом, с ее удивительными глазами. Я был уверен, что никогда больше не увижу ее.
На машине осталось пятеро: я, спавший сном праведника на моем плече Володька, раненый майор с искусанными в кровь губами, убитый гитлеровец и «старший сержант», которому было наказано стеречь меня как зеницу ока, и в случае, если я попытаюсь разговаривать, немедленно заткнуть мне глотку. Сделав необходимые распоряжения, «капитан» повел большую группу своих солдат туда, где советские бойцы, кто в нательной рубахе, кто голый по пояс, рыли окопы. Только восемь волкодавов, кажется, самых крупных и сильных, остались невдалеке от машины. Я начал будить Володьку, легонько толкая его локтем. Мне нужно было, чтобы он отвлекал внимание «старшего сержанта» и дал мне этим возможность хорошенько осмотреться.
Еще когда мы въезжали на взгорок, я заметил невдалеке от моста по правую руку от меня блиндажик и стоявшего выше бойца с биноклем. Очевидно, это был пункт саперов, заминировавших мост и ожидавших приказа взорвать его. Теперь я увидел три противотанковых пушки: одну за шоссе и две в той стороне, куда ушел «капитан». Может быть, их было больше, но я не мог долго глядеть по сторонам и к тому же меня интересовали в первую очередь саперы-подрывники и то, как просматривается с их пункта дорога на запад, откуда должны были появиться танки гитлеровцев.
Домики Равнинной — беленькие, чистенькие, с закрытыми ставнями — прятались за шеренгой могучих белокорых тополей, росших почти на берегу, и вся станица, как и Беловодская, утопала в фруктовых садах. Учитывая расстояние и возможную скорость танков, я сделал в уме несложные расчеты. Выходило, что с того момента, как танки вынырнут из-за тополей и окажутся на мосту, пройдет не более двадцати секунд... Противотанковая артиллерия — те три пушечки, какие я заметил, — успеют открыть огонь. Но останутся ли живы к тому времени артиллеристы?
Звуки усиливающегося боя доносились к нам с запада — орудийные выстрелы, взрывы бомб. Самолеты гитлеровцев кружили там, отлетали, налетали новыми волнами. Девятка наших штурмовиков, сопровождаемая несколькими истребителями, с ревом пронеслась на запад.
«Капитан Павлов» быстро шагал к машинам. Один. Его люди, сняв гимнастерки, уже начали торопливо окапываться на склоне. Они расположились на занятом ими участке не в одну линию, а кольцом — круговая оборона... «Капитан» не напрасно изучал военную тактику: позиция, выбранная им, была удачной. Даже я, профан, новичок в этом деле, понял это, а также то, что первые пулеметные очереди «пограничников» ударят по расчетам противотанковых пушек.
К нашим машинам подходили раненые.
— Ожидайте, сейчас отправим! — хрипло крикнул им «капитан». — Три бойца с пулеметом остаются у машин. Старший сержант, давайте диверсанта и этого глухого... Пойдут с нами.
Он побоялся оставить меня в машине. Уж очень большую ценность я представлял для него, и он не хотел рисковать. Теперь он не отпустит меня ни на шаг. Я прыгнул вслед за Володькой на землю, приблизился к «капитану» и сказал прочувствованно и многозначительно:
— Спасибо, товарищ капитан...
— В чем дело? — нервно и подозрительно зыркнул он на меня. — За что еще спасибо?
— За предоставленное мне счастье быть очевидцем... — перешел я на немецкий.
— Что буровишь? — сердито крикнул на меня «капитан». — По-немецки шпрехаешь? Да? Ты у меня еще и по-нашему поговоришь!
Он кричал, но я видел в его глазах радость, которую так трудно скрыть каждому честолюбцу, когда его тщеславие польщено. Тронулись. «Капитан» шагал как на параде, размашисто, но не торопясь. За ним шел я, «старший сержант», Володька, позади нас — волкодавы. Вдруг все мы подняли головы — с запада на этот раз на малой высоте возвращались наши штурмовики. Теперь их было только пять, их преследовали «мессершмитты», которых безуспешно пытались отогнать два наших истребителя. Пучки белых нитей от трассирующих пуль чертили небо и тут же исчезали. Один штурмовик задымил уже над нами.
— Не разевать рты! — весело прикрикнул на нас «капитан», увеличивая шаг.
Мы шли к саперам. Чувство нереальности происходящего снова охватило меня. Я не мог поверить, что солнце, как ни в чем не бывало, сияет над землей, что синяя волнистая гряда на южной части горизонта — горы, что я дышу, иду, что «капитан Павлов», так спокойно, уверенно шагающий впереди, — переодетый гитлеровец, чудовище, самый заклятый мой враг... «В таком прекрасном теле такая преступная душа», вспомнилось мне. В моей голове еще раз ослепительно вспыхнуло слово «сверхчеловек», и я упал духом совершенно, но тут же мужественный человек во мне схватил своего безвольного двойника за горло. «Ерунда! Сверхлюдей нет в природе, мир делится на добрых и злых, справедливых и негодяев, умных и дураков, мужественных и трусов. Твой враг подл и жесток, а ты добр, мягок душой — это правда. Он старше, опытнее тебя в таких делах, у него волкодавы, а ты новичок, и так несчастливо сложились обстоятельства, что ты один, и даже твои друзья считают тебя своим врагом. Это тоже правда. Но вспомни, какие ты препятствия смог преодолеть. Один! Выполняя первое задание! Нет, ты сильней его, этого надменного потомка тевтонских псов-рыцарей, находчивей, бесстрашней. И если на то пошло, твоя славянская башка работает в сто раз лучше его арийской головешки. Ты должен нанести ему последний, смертельный удар».
Мы были уже недалеко от блиндажа, как к нам навстречу вышел младший лейтенант, очевидно, командир саперов. Три бойца стояли у входа в блиндаж, смотрели на нас.
— Капитан Павлов, — лихо козырнув, представился саперу гитлеровец.
— Младший лейтенант Егорушкин, — приветствовал его сапер.
— Товарищ младший лейтенант, быстренько соберите своих людей, я должен провести инструктаж и проверить...
— Не беспокойтесь, капитан, у нас все в порядке, — самолюбие младшего лейтенанта, видимо, было задето вмешательством пограничника. — Инструкция известна, ждем приказа, а не будет — действуем по своему усмотрению. И попрошу вас и ваших людей... Здесь нельзя посторонним...
— Я выполняю личное поручение генерала Морозова, — многозначительно, но без тени амбиции заявил «капитан» и, взяв командира саперов за локоть, сделал шаг к блиндажу. — Дело в том, что мы поймали гитлеровского диверсанта, специально засланного в Равнинную, чтобы... — Гитлеровец продолжал двигаться к блиндажу, мягко, но настойчиво, увлекая за собой сапера. — Как полагает генерал, диверсанты получили задание взорвать мост преждевременно, чтобы отрезать путь нашим отступающим частям.
Я знал: момент для решающего удара нужно выбрать безошибочно — второго случая не представится. Но и медлить нельзя. У меня мелькнула мысль: а что, если сказать несколько фраз по-немецки? Командир саперов, почувствовав неладное, запретит «капитану» подходить к блиндажу... Если завяжется схватка, перестрелка, кто-нибудь из тех саперов, что стоят у блиндажа, поймет, в чем дело, и рванет мост. Но тут же возникла иная мысль — как же те, на той стороне, ведь путь к спасению для них будет действительно отрезан?