И горя.
Золотой иглой торчит шпиль Альтийской библиотеки.
И люди. Множество людей. Брокк знает, что сон — лишь сон, и вряд ли все на самом деле было так, но…
Он тянется, пытаясь добраться до сети, на которой висят гроздья шаров.
Бессмысленная попытка. Если разожмет пальцы, то скатится по крылу, и вниз, на камни и острые пики сторожевых деревьев, что защищают Аль-Ахэйо, второй по величине город на землях Лозы. А если будет держаться, то… культя бессильно дергается, не способная даже коснуться сети.
А дракон расправляет крылья и, перевернувшись в воздухе, отпускает груз.
— Нет!
Собственный голос почти будит Брокка. Но сон слишком цепок.
И да, Брокк должен видеть это собственными глазами.
Шары летят.
И сеть раскрывается, раздирая гроздь. Бусины разорванного ожерелья. Огненный жемчуг, который вот-вот коснется земли. И уже в воздухе срабатывают запалы, трещат, ломаясь, энергетические контуры клеток. Вспыхивает пламя, освобожденное, злое.
И дракон подымается выше, спеша уйти от волны жара.
А шары пламени распускаются один за другим, диковинные цветы, что прорастают на камне дороги. Старые колонны, оказавшись на пути огненной бури, падают. Раскалываются, плавятся статуи. И сторожевые деревья становятся пеплом. А стены, некогда выдерживавшие не одну осаду, сгорают. Плачет мрамор. Исчезают люди.
Так быстро… было ли им больно?
Хриплый клекот дракона бьет по ушам. И Брокк вздрагивает, пальцы разжимаются, и он сам летит в рыжие ласковые руки огня. Еще немного и… когда жар опаляет волосы, наступает пробуждение.
Оно резкое.
Всегда.
И Брокк вздрагивает всем телом. А пальцы железной руки вновь немеют. И живое железо не сразу откликается на призыв. Несколько секунд влажной тишины, прерываемой лишь собственным хриплым дыханием.
Пальцы все-таки сгибаются, хотя мерещится, что скрипят, и скрип этот действует на нервы. Выше локтя рука ощущается раскаленной. Кость греется, и мышцы того и гляди начнут оползать, расплавленные сетью управляющего контура. Боль отдает в плечевой сустав, и рука подергивается сама собой, словно Брокк все еще пытается зацепиться за воздух.
Дальше лежать не имело смысла и Брокк, не без труда перевалившись на бок, поднялся. Вода в графине была теплой и отдавала отчего-то лавандовым мылом. И этот не то вкус, не то запах вытянул из памяти еще одну занозу.
Не вовремя.
Не здесь.
Не сейчас.
Но хотя бы за окном светает. Снова дождь… сад размок. И влажность пробиралась в дом, оседая на металле каминных решеток призраками ржавчины.
Как рак.
Сегодня рыжая искра, а завтра — уже пятно, что точит металл.
…или хрупкое человеческое тело.
Дита доживет до зимы, но дальше… с каждой неделей ей становится все хуже, и отвары, сдобренные хорошей порцией опиумного настоя, почти не помогают.
Она хочет уйти, но держится, упрямая женщина. Ради дочери, которая и не знает о болезни, а значит, рассказывать придется Брокку. И ради него тоже. Дита боится оставлять его в одиночестве, и Брокк благодарен ей за страх.
Остатки воды он вылил на голову и встряхнулся.
Хватит о плохом. Надо взять себя в руки, хотя бы в одну. Заглянуть в ванную комнату. Одеться. Спуститься к завтраку и сделать вид, что все хорошо.
У Эйо хватает собственных бед, чтобы брать на себя еще и чужие.
Но оказалось, что Эйо ушла.
Приоткрытое окно и подсохшие чужие следы. Запах меткой, которую нельзя стереть. Сброшенное на пол покрывало. Брокк поднял его и вернул на постель.
Стол. Чернильница, которую забыли прикрыть. И записка под тяжелой серебряной лапой пресс-папье. Вьются буквы по бумаге, словно лоза. И Брокк любуется ими, не желая вникать в смысл написанного.
«Прости меня, пожалуйста, но ты же понимаешь, что я не могу остаться.
Я надеюсь, что мы еще встретимся. И даже не так: я верю, что мы еще встретимся, и к этому времени я стану немного иной, чуть более похожей на тебя.
Все будет хорошо.
Я очень люблю тебя, брат»
Эйо ушла.
Брокк надеялся, что она будет счастлива. А если нет, то… теперь у нее есть дом, в который можно вернуться. И значит, все действительно будет хорошо.
Но среди газет и редких приглашений — иногда высший свет вспоминал о существовании Брокка — он нашел знакомый серый конверт. А в конверте — записку.
«Пусть тебе удалось остаться в живых, но рано или поздно возмездие тебя настигнет.
От конверта исходил резкий лавандовый аромат. Этот запах определенно преследует Брокка.
Конверт не вскрывали, пусть бы люди Кейрена с недавнего времени проверяют всю почту, разве что, за исключением бумаг, отмеченных королевской печатью.
А это пропустили.
Плохо.
Сложив записку, Брокк вернул ее в конверт, а конверт — к прочим бумагам, среди которых не было ничего важного. Придется сообщить Кейрену, и тот наверняка потребует, чтобы Брокк принял дополнительные меры безопасности.
Носятся, как с младенцем… и пусть у Кейрена своя работа, но Брокк не собирается прятаться. Нахлынувшее раздражение было столь велико, что Брокк вскочил, едва не опрокинув стул. И кофейник, стоявший на краю стола, локтем задел.
Звон. И веер фарфоровых осколков. Кофейная лужа на полу и ковре. Кофейные пятна на брюках.
— Проклятье!
Выдохнуть. Унять ярость. И не заметить того сочувствующего взгляда, который бросил на него лакей. Уйти.
Спрятаться в тишине тренировочного зала. Но и здесь в воздухе мерещится все тот же назойливый аромат лаванды. Синие цветы на белом покрывале… в вазе на столе… в холеных пальчиках. Они обрывают бутон за бутоном, и лоскуты лаванды падают на пол.
Да что сегодня за день такой?! Брокк не без труда отогнал воспоминание.
В тренировочном зале сумрачно. Огромные окна закрыты щитами дождя, и слабый свет осеннего солнца искажает знакомое пространство. В нем пляшут тени, и лица статуй оживают. Еще немного, и все они повернутся к Брокку, чтобы сказать:
— Уходи.
— Ну уж нет, — его голос рвет тишину. И шаги на плитах рождают недолгое эхо.
Обойдя зал по кругу, Брокк с раздражением содрал домашнюю куртку, кажется, снова с пуговицами не справился — порой он становился до отвращения неловок. Куртка полетела на постамент статуи. И следом за ней — рубашка. Домашние туфли оставил здесь же.
И живое железо, почуяв близость свободы, рвануло, меняя тело. Горячая волна накрыла Брокка с головой. Сердце засбоило, но выровнялось в подзабытом ритме. Ноющая боль поселилась в мышцах, но ненадолго.
Схлынула.
Поплыло зрение, и мир, созданный запахами, стал чуточку иным, более сложным. Он — акварельный рисунок, в котором мешаются тона и полутона, в великом множестве красок. И несколько секунд Брокк просто стоял, наслаждаясь этим полузабытым восприятием.
На камне вилась дорожка чужих следов.
И лавандой теперь пахло отчетливо, резко. Брокк хотел пройти по следу, дернулся и… взвыл.
Колченогий урод.
Калека.
Существо, которое не имеет права на жизнь.
И на что он надеялся, вернувшись туда, где ему не место? Под взглядами статуй он вновь остро осознавал свое уродство. И скалился, держался. Ковылял по нарисованному лавандой следу, пока не добрался до порога, а там след исчез, затертый другими.
И Брокк вернулся. Добравшись до центра зала, он лег, поджав обрезанную лапу с нашлепкой-рукой, под живот. Лежал долго, сам не зная, чего хочет добиться.
— Мне сказали, что тебя здесь найти можно, — этот голос заставил вздрогнуть и зарычать.
Виттар из рода Красного золота оглядывался, не давая себе труда скрывать интерес.
— Мило. Я бы сказал, весьма мило.
Что ему надо?
Виттар выглядел уставшим, но при этом странно довольным. Он переступил порог, и серая тень его скользнула по плитам, словно ковровая дорожка, которая спешила лечь под ноги хозяину.