— Вижу Пьера! — закричала она во весь голос, как Павел. — За спиной у него Простофиля, и он несет на руках Гюса. Ой, нет! Гюс, кажется, совсем «уплыл»!
Она замолчала в ужасе от увиденного. И правда, Гюс безвольно болтался на руках отца, по щекам мальчика струились слезы. Кружившие вокруг него пять Сирен почти закрывали волосами его лицо, и Окса видела только его совершенно отсутствующие, жутко пустые глаза.
— Мамочка! — шептал мальчик. — Я так хотел тебя увидеть…
— Они захватили Гюса, па! — переполошилась Окса. — Он видит свою мать! Это чудовищно! А-а-а! Что это затеяла Фолдингота?
Павел резко остановился, Дозорный тоже, а также беглецы и Сирены.
Все повернулись к Фолдинготе, которая, спрыгнув с плеч Тугдуала, направилась прямиком к Пьеру и его находящемуся в ступоре сыну — жертве иллюзий, навеянных летучими головами.
Казалось, время остановилось, пока маленькое преданное Лучезарным существо не заговорило.
— Преисполнено сердце мое сожалением, что наступила тяжелая година подобной крайности, — начала домовая, проводя рукой по лицу Гюса и убирая волосы Сирен.
Шмыгнув носом, Фолдингота продолжила, глядя огромными выпуклыми глазами на Оксу, вздрогнувшую от дурного предчувствия.
— Продолжат все Сирены охоту неутомимую за душами открытыми и добрыми, пока не овладеют одной из них. Фей ошибку совершил почти фатальную, но вовремя сумел вернуть своей душе твердость гранитную, что ему свойственна. Но уязвимы больше других сердца Юной Лучезарной, ее друга и Реминисанс. Сопротивление их есть слишком легкий противовес умению и хитрости Сирен. Несчастье неизбежно: осаду будут вечную держать Сирены, пока одна из душ им не отдастся. Друг Юной Лучезарной не смог сопротивляться притяжению того видения, что дали ему Сирены, и уступил ему…
— НЕТ! — отчаянно завопила Окса. — ТОЛЬКО НЕ ОН!
Фолдингота подошла к ней и коснулась пухлой ручкой плеча девочки.
— Имеет ваша слуга решение проблемы, — тихо, но твердо произнесла она.
— И что это? — икнула Окса, утирая слезы.
Малышка приблизилась и, когда девочка наклонилась, что-то шепнула ей на ухо. Окса побелела и зажала рукой рот, чтобы подавить невольный возглас. Она взглянула на Гюса, потом на Фолдинготу. Абакум и Леомидо, будто поняв, о чем идет речь, подошли и по очереди обняли Фолдинготу с грустью и благодарностью.
— Сирены получить хотят открытую и благородную душу, — сказало маленькое существо остальным Беглецам. — И та, которой обладаю я, горит желанием огромным осуществить спасение друга Юной Лучезарной. Желание сие столь силы колоссальной, что много превышает все те желания, что в сердце каждого из вас таятся. Не смогут устоять Сирены перед приманкою столь лакомой. Сим заявляю я мою решимость и прощаюсь…
И, не дожидаясь реакции Беглецов, она метнулась к стае летучих голов и исчезла среди колышущихся шевелюр, мигом поглотивших ее.
Беглецы, опустив глаза, слушали душераздирающее прощальное обращение Абакума к Фолдинготе.
— Наша благодарность не остынет никогда, — севшим голосом говорил он. — Знай, мы никогда не забудем. Память о твоей преданности мы будем хранить вечно, как драгоценность…
Окса подавила всхлип. Она чувствовала себя совершенно измученной, и ей было ужасно грустно. Девочка присоединилась к Гюсу, сидевшему под деревом чуть в стороне. Мальчик казался сломленным горем. Черная прядь закрывала полные слез глаза. Бледный и осунувшийся, он замер, обхватив голову руками. Некоторое время Окса молчала, потом положила руку ему на плечо.
Гюс вздрогнул и насупился еще больше.
— Это должен был сделать я… — сквозь зубы процедил он.
От этих слов Оксе кровь бросилась в голову. Она вскочила, а потом встала перед Гюсом на колени и вздернула голову приятеля с резкостью, удивившей ее саму.
— Тебе не надоело чушь пороть? — яростно заявила она. — Тебе должно быть стыдно за эти слова! Из уважения к Фолдинготе…
Голос ее сорвался, и Окса отвернулась, кусая губы. Потом встала и, устремив на мальчика взгляд ясных серых глаз, продолжила:
— Из уважения к ней тебе следовало бы сделать все, чтобы доказать… что ты достоин этой жертвы! Иначе получится, что она отдала свою жизнь ни за грош!
Сама в шоке от вырвавшихся у нее слов, Окса стояла перед Гюсом, уперев руки в бока, глядя на него с вызовом.
Гюс, в свою очередь, уставился на нее. И под его взглядом, полным боли и злости, девочка почувствовала себя неловко. Она мгновенно пожалела, что зашла слишком далеко. В очередной раз…
Гюс попытался заговорить, но не смог выдавить из себя ни слова. Он просто смотрел, и невыносимое страдание в его глазах пробрало Оксу. Поколебавшись, она виновато коснулась руки друга.
— Извини, Гюс… — выдохнула девочка. — Иногда я такая толстокожая…
— Часто, ты хочешь сказать… — шмыгнул носом мальчик. — Знаешь, я не хотел, чтобы все так вышло… — добавил он, подумав о Фолдинготе.
— Никто не хотел, — уточнила Окса. — Никто этого не хотел, и никто этого не ожидал. Но мы все оказались в ловушке, и это было неизбежно. Один из нас должен был там остаться. Поэтому как только Фолдингота кинулась к Сиренам, все, что окружало нас, исчезло! Туннель, эти гнусные головы… Всё!
Гюс, словно желая в этом убедиться, оглядел окрестности, на которые широким жестом указывала Окса.
И действительно, самопожертвование Фолдинготы сыграло свою роль: и туннель, и смертоносные обитатели проклятого пласта мигом исчезли. Беглецы оказались на зеленом островке, в настоящем саду Эдема, где раздавалось пение невидимых птиц и шорох водопада, стекающего в прозрачную лагуну.
Пораженные Беглецы растерянно переглянулись, изумившись, что все еще живы-здоровы. Реминисанс рухнула на мягкий теплый песок, совершенно измученная беспощадной битвой с Летучими Сиренами. У нее были довольно серьезно поранены ноги, а на щеке виднелась кровавая ссадина.
Абакум с Леомидо поспешили к ней, и фей под хмурым взглядом Леомидо вытащил из своей котомки флакончик с Нитепрядами — волшебными паучками-ткачами. Папа Белланже рухнул на землю, в его глазах все еще стояло отчаяние, которое Пьер ощутил, глядя, как сын уходит в небытие.
Павел поставил Оксу на мягкий песок и тут же схватился руками за сильно болевшую спину. Потом прогнулся, словно желая распрямить позвоночник, весьма громко хрустнувший при этом. Убедившись, что с отцом все более-менее в порядке, Окса перевела взгляд на Тугдуала. Юноша стоял на коленях у тела Фолдинготы. Длинными, унизанными серебряными кольцами пальцами он с хмурым видом гладил ставшие вдруг совсем седыми волосы храброй малышки.
Некоторое время все в тяжелом молчании смотрели на тело Фолдинготы, пока Тугдуал не поднялся на ноги.
Не говоря ни слова, парень взял большой плоский камень и принялся копать могилу под деревом с густой листвой…
Отупевшие от усталости и печали, все с опаской ожидали продолжения жестоких испытаний, всячески стараясь не смотреть на могилку Фолдинготы. Только Окса осмелилась глянуть на нее с тяжестью на сердце и покрасневшими глазами. Проглотив слезы, она отвернулась, судорожно вздохнув, чтобы подавить рыдания. И тут ее внимание привлекли роскошные цветы, росшие по краю лагуны. Их ярко-алые лепестки походили на крошечные язычки пламени.
Заинтересовавшись, Окса подошла поближе. Растения, длинные и изящные, как камыш, лениво покачивались, несмотря на полное отсутствие ветра. Ее первое впечатление подтвердилось: с лепестков действительно срывались крошечные огненные язычки, словно в серединке каждого цветка полыхал маленький пожар.
— Невероятно… — зачарованно произнесла Окса.
Подойдя вплотную, она решила подождать, когда огоньки погаснут. Но тщетно. Лепестки, образовывавшие пылающий венчик этих великолепных цветов, вовсе не горели. Они сами были огненными!
— Уверена, ей бы понравилось… — пробормотала Окса, с грустью покосившись на голую могилу Фолдинготы.
И протянула руку, чтобы сорвать цветок. Вполне естественный жест на земле, но, как выяснилось, не в волшебной картине, как девочка быстро обнаружила…