— Что отцу с матерью скажем? Трое в бою были, троих нас в плен брали, втроем из плена бежали, а воротились вдвоем…
Старший со злости коня нагайкой ударил.
— Эх, ты, — говорит, — глупые твои слова! То хорошо, что двое вернемся: будем наследство отцовское не на троих- на двоих делить. Отцу с матерью так скажем: вдвоем в бою были, вдвоем в плен попали, вдвоем бежали, а меньшого нашего брата девять лет как в глаза не видывали.
Промолчал средний брат, шапку на глаза надвинул, поседелый ус покрутил, поехал за старшим.
За околицей отец с матерью хлебом-солью сыновей встретили. Плачут от радости:
— Девять лет ждали вас, сыновей наших милых, казаков удалых, соколов ясных. Не чаяли, что дождемся, что будет нас, стариков, кому в нашей старости доглядеть да приветить…
Всем селом, всем народом-обществом за столы сели. Не сразу, не вдруг, а спросили:
— Что же с меньшим сталось? В бою голову сложил али тяжкой неволи не вынес?
Спешит старший брат с ответом:
— Ничего того, батюшка с матушкой, не знаем. Не вместе воевали, не вместе в плен попадали, не вместе из плену бежали. Девять лет меньшого брата, милого, в глаза не видывали.
Средний брат голову на стол роняет, слезами заливается. Говорит всю правду отцу с матерью:
— Вместе воевали, вместе в плену девять лет томились, вместе бежали. Только мы брата своего меньшого, пешего, на злую погибель в пути покинули.
Ни отец, ни мать ни слова не вымолвили. Гостей угощали, меньшого сына поминали.
Помянули и вместе со всем народом-обществом сына старшего со двора до околицы на казнь проводили.
За околицей осина серым листом дрожит. А старший сын пуще тех осиновых листьев трясется — родных отца с матерью, своего народа-общества пуще турецкой погони страшится.
Поделом страшится, не зря трясется — в родной стороне, среди родных безродным помрет! Нет смерти страшнее.
Договор с чертом
![ЭХО. Предания, сказания, легенды, сказки pic_60.png](https://litlife.club/books/185158/read/images/pic_60.png)
Жил-был в давние времена храбрый казак-запорожец Гнат Иванович, по прозвищу Шарпыло. Как-то раз налетел Шарпыло на вражью засаду. Сам жив ушел, а конь его пал.
Жалел Шарпыло коня, что брата родного. Но без коня казаку нельзя, вот и пошел Шарпыло по слободам и селам приискать себе нового достойного коня.
Идти было далеко-далеко через степи, спрашивая дороги то у звезд, то у солнца. Когда подошел казак к речке Донцу, в торбе у него и крошки сухарика не осталось. За Донцом пришлось пробираться сквозь густейшие заросли. Ветки по лицу так и хлещут, а тут еще ночь насунулась.
Сел Шарпыло под кустом отдохнуть, подождать, пока месяц взойдет, да и вздремнул. Только вдруг чует сквозь сон, словно его кто-то с места толкает. Протер глаза, смотрит: месяц уже высоко, ни ветерочка, а деревья так и гнутся, всё в одну сторону, и его самого неведомая сила туда же тянет.
Хотел не хотел — обернулся: ан стоит неподалеку статный казак в красном кармазиновом жупане, черных бархатных шароварах, желтых сапогах. Такой из себя удалец-красавец, что лучшего и в Сечи Запорожской не сыскать. Стоит и руками помахивает, кого-то к себе манит. Махнет рукой — деревья льнут к нему ветками, а Шарпылу будто кто в затылок подталкивает.
«Что оно за черт!» — подумал. Хотел было окликнуть, а тут как бухнуло за деревьями что-то и враз искрами кругом сыпануло. Едва опомнился, глядь — из-за кустов выходит дивчина, убрана в ленты и мониста, а сама того краше, чем во сне увидишь. Приблизилась к казаку несмело и говорит:
— Зачем ты меня позвал?
Красавец казак ей отвечает:
— Одарка, сердце мое, и ты еще спрашиваешь! Не знаешь, как я тебя люблю? Невдомек тебе, что погибну, пропаду и не спасет меня адское пламя, когда не пойдешь за меня замуж. Нет моих сил дальше терпеть!
«Ну и привередница, — подумал Шарпыло, — этакий казак ей не пара!»
— Слушай, Одарка, — продолжал казак, — все, чего твоя душенька пожелает, — все для тебя сделаю, только выходи за меня!
— Не сделать тебе того, чего душа моя хочет. Сделал бы — пошла б. Только нет, не пойду, знаю — обманешь.
— Сделаю, ей-же-ей сделаю! Пеклом адским поклянусь, сатаной и дьяволом! Ну, чтоб мне до веку ни одной души не сгубить — вот что! — прыгнул казак к дивчине и чмок ее в щеку.
Как чмокнул — по всему лесу эхо отдалось, деревья листвой зашумели, ветками застучали, горлинки заворковали, а Шарпылу приподняло и об землю шлепнуло. Лежит, смотреть опасается, а слушать — слушает.
— Ой, Трутик, ну разве так можно! Ты ж меня обпек! — воскликнула дивчина.
— Прости, Одарочка! Как увижу тебя, сам не знаю, что делаю. А чтобы я тебя не обжег ненароком, пошли в воду договаривать.
Не утерпел Шарпыло и поднял голову. Видит, месяц в пруду отражается, а вроде бы никакого пруда здесь раньше не было.
Грустно как-то на душе стало, а чуб на голове почему-то зашевелился. Дальше глядь — вытянет ногу казак, а сапог с нее сам слезает, подняла дивчина ручки — пошла через них корсетка, а там и сорочка.
В серебряном сиянии месяца блеснули черные косы дивчины и обвили ее точеный стан. Смотрит Шарпыло, глаз оторвать не может от этакой небывалой красоты; только вдруг примечает неладное — хвостик. Так себе, маленький, хорошенький даже, а все же, черт побери, хвостик! Глянул на казака, а у того не хвостик — хвостище коровье. «Вот оно что, — догадался, — угораздило, значит, чертяку в ведьму влюбиться… Ну их, — думает, — убираться надо отсюда, от греха подальше».
Куда там — с места не может сдвинуться, будто к земле прирос.
Делать нечего, лежит и смотрит, ждет терпеливо, что оно дальше будет.
Вошли черт с ведьмой в воду и опять заговорили. Спрашивает черт:
— Скажи теперь, моя голубонька, чего же твоя душа желает?
— Не скажу, — отвечает ведьма, — пока не поклянешься как положено и руки не подашь.
— Пусть меня черти в клочья разорвут, если не сделаю всего, что попросишь! И вот тебе моя рука.
— А руки-то нам кто разобьет?
— Есть кому разбить, — говорит черт. — Эй, Гнат Иванович, пан Шарпыло, сделай милость, разбей нас!
Шарпыло лежит, дух притаил.
— Да ну тебя, — крикнул черт, — ты же не раз похвалялся, что не боишься черта, а теперь испугался!
— Чего ж тут бояться, — отвечает Шарпыло, — видывал, и не раз, вашего брата.
— Почему же ты не идешь?
— Стану я черт знает для кого в воду лезть. Выходите на сухое!
— У тебя что, глаза повылазили? Какая здесь вода — лед сплошной!
— Чего же это оно вдруг замерзло? — удивился запорожец.
— Это она, — скривился черт, — так меня любит, что вода стынет.
Ступил Шарпыло на лед — и впрямь крепок. Только разбил руки ведьме с чертом, он к ней:
— Ну, говори же, чего хочешь?
Вздохнула ведьма:
— Душа моя хочет спасения.
Замотал черт носом, глаза вытаращил, словно перцу нюхнул:
— Нельзя этого, и не проси, никак нельзя! На то я и черт, чтобы души губить!
— А я бы за это как тебя полюбила, — сладким голосом сказала ведьма и так глянула на черта карими своими глазами, что лед затрещал, покололся, а Шарпыло едва успел прыгнуть на берег.
Задумался черт, долго стоял понурившись. Видать, однако, крепко его ведьма приворожила.
— Будь, — говорит, — что будет, чую свою погибель, да не могу тебе отказать.
— Как же ты ей душу спасать будешь? — спросил Шарпыло.
— Не твое это дело! — огрызнулся черт.
— Как это — не мое? Я вас разбивал, я и следить должен, чтобы ты, аспидов сын, дивчину не обманул.
— Живет тут неподалеку, — нехотя проговорил черт, — один святой пустынник. Попросить его — хоть какого грешника спасет. Так вот, поживем с Одаркой десять лет, отведу ее к этому пустыннику.
— Э, нет, — не унимался Шарпыло. — Пока солнце взойдет, роса очи выест: за десять лет ведьма сдохнуть может или пустынника господь приберет. Да и как тебе на слово верить? Ты мне того пустынника покажи.