В числе лиц, потрудившихся на этой заросшей чертополохом почве, наибольшая заслуга принадлежит М. И. Драгомирову. Сорок лет и с академической кафедры, и в качестве начальника дивизии, потом командующего Киевским округом, и словом и делом проводил он взгляд, что век муштры и плац-парада, бездушной дисциплины и механизированного строя прошел безвозвратно… Что важнейший элемент на войне есть человек, с духовным обликом которого нужно считаться… Что успех на войне зависит от сознательности и воспитания солдата в духе бесстрашия, инициативы и уверенности в себе, в том, что «с ним на службе поступают по правде, а не по капризу или раздражению…» Что «нужно, наконец, решиться жить по закону»… «Господа офицеры! — поучал Драгомиров. — Приложите все ваше усердие к воспитанию солдата в духе истинной воинской дисциплины, вежливости и сдержанности; тогда не нужны будут несообразные с почетным званием солдата ограничения, тогда звание солдата сделается почетным в действительной жизни».
В 1889 г. раздался властный окрик Драгомирова по округу:
«В некоторых частях дерутся!..»
А через шестнадцать лет упорной борьбы с этим злом — и не безуспешной — уходя со сцены, он в своих «Делах и делишках» писал все же с горечью:
Дело не в том, как говорят солдату — «ты» или «вы», а в том, что солдат водят оборванцами и не прекращается «мордобой»… «Как не приходит в голову этим господам, что их морда слеплена из той же самой глины, что и солдатская, и что если солдат об этом догадается, то не хорошо будет».
Нужно, однако, сказать, что ко времени мировой войны рукоприкладство, как система, было изжито безусловно. Это было уже не показной чертой быта, а изнанкой его, не характерным явлением, а уродством. Оно не чванилось открыто своим озорством и безнаказанностью, а таилось под спудом, встречая не только законное преследование, но и общественное осуждение.
Многочисленные противники Драгомирова ставили ему в вину, что, «популярничая с солдатами, он был резок и груб с начальниками», что «нельзя вести воспитание солдата через голову офицера»… Талантливый военный писатель Г. Елчанинов («Егор Егоров»), служивший одно время в Киевском округе, в таких резких чертах характеризовал армейскую жизнь: «…культивируется неуважение к офицеру и уверенность в его якобы преднамеренной незаботливости о меньшей братии. «Душа солдата»… «Солдатское сердце»… «Кланяюсь в ноги»… «Мы недостойны их, господа!»… — вот наш современный культ. И рядом с этим хамство и скверное обращение с офицерами, грубость, бессердечие, произвол…»
Возможно, что М. И. Драгомиров и его последователи отдавали преимущественное внимание борьбе с большим злом, заслонявшим в их глазах меньшее.
В огромном калейдоскопе военных начальников, которых или о которых я знал за первую четверть века службы, выделяется один — исключительною требовательностью, но вместе с тем и исключительным уважением к офицерскому званию. Это был командир XX корпуса ген. Мевес, умерший за три года перед японской войной. Человек высокой честности, прямой, суровый, он стремился провести и поддержать в офицерской среде рыцарское понятие об ее предназначении и моральном облике. Едва ли не единственный из крупных начальников, он не допускал столь излюбленного и в сущности позорного способа воздействия, не применявшегося в отношении служилых людей прочих ведомств, — ареста офицера. В этом наказании он видел «высшую обиду личности, обиду званию нашему». Мевес признавал только внушение и выговор начальника и воздействие полковых товарищей. «Если же эти меры не действуют, — офицер не годен, и его нужно удалить».
Любопытно, что в суровые времена русского средневековья суровый царь-воин Петр Великий наказывал армии: «Всех офицеров без воинского суда не арестовывать, кроме изменных дел; а за малые вины наказывать штрафами».
Быть может, М. И. Драгомиров чувствовал некий изъян в своей системе, когда писал на смерть Мевеса:
«Не только сам Ты службу по чести и правде правил, но умел налаживать на оную и других; не одних солдат, но и г.г. офицеров. Ты понимал, что они не только Твои товарищи, но и подчиненные, и что воспитывать их в служебном долге много нужнее, нежели солдат. Солоно им иногда от Тебя приходилось, но в конце концов награждали Тебя они признательностью нелицемерною».
Для образного определения «духа законов» я приведу одну из моих «Армейских заметок», относящуюся к 1910 г.
В китайском «Наставлении для обращения с подчиненными» останавливают на себе внимание несколько указаний, которые я приведу в извлечении:
«Каждый начальник должен любить подчиненного и заботиться об его благосостоянии».
«Подчиненному нужны внимательное за ним наблюдение, правильное довольствие, ласковое обращение и соответствующая работа».
«Грубое, а тем более жестокое обращение с подчиненным воспрещается».
«Первая забота начальника, которому поручен подчиненный, в особенности начинающий, — победить робость его и приобрести его доверие. Достигается это вернее всего твердым, но неизменно ласковым обращением».
«Начальник должен знать характер своего подчиненного и сообразно с этим поступать с ним. При грубом обращении с подчиненным он становится злым, пугливым, недоверчивым и будет лишь бояться начальника; между тем, как даже строптивый и злой человек исправляется при твердом, но терпеливом и ласковом с ним обращении».
Не правда ли, в этих положениях видно большое знание… лошадиной психологии. Да, лошадиной. Потому что — простите — я пошутил: никакого такого китайского наставления нет, а все изложенное я выписал буквально из русского «Наставления для ухода за лошадью», заменив лишь, где следовало, слово «лошадь» словом «подчиненный». Пришлось прибегнуть к лошадиной психологии вот по какому оригинальному поводу…
Командир одного из полков нашей дивизии поступил с подчиненным не… вежливо. Чуть было не обмолвился: хотел сказать «не ласково», упустив, что такое сентиментальное обращение требуется лишь в отношении лошадей… Проще говоря — выругался. Не в такой, однако, степени, чтобы подлежать ответственности по суду. Начальник дивизии, человек весьма корректный, пожелав поставить это обстоятельство на вид командиру полка, приказал мне заготовить предписание «со ссылкой на статью закона».
Вот тут-то и вышло недоразумение. Перебрали все законы и уставы: устав внутренней службы, дисциплинарный, книги V, VII, XXII Свода — нигде не сказано, что начальнику надлежит быть с подчиненным вежливым. Правда, о «примере безупречного поведения» вскользь говорится. Об «отеческом попечении» — тоже… Но все это не то. Ведь отцу сына, например, не возбраняется обозвать «дураком»…
Так и не нашел. В уставах, предусматривающих мельчайшие подробности военного обихода и взаимоотношений, нет такого требования, чтобы быть вежливым в отношении военных людей. Вот разве только применительно… к «Наставлению для ухода за лошадью»…
Характер взаимоотношений между начальниками и подчиненными имеет особенно серьезное, иногда решающее значение во время войны.
Был доступен и заботился о подчиненных Куропаткин. Оттого, вероятно, несмотря на тяжкие неудачи, оставил о себе в народе добрую память. И в годы великой смуты жил покойно в своем псковском селе Шешурине, в своем доме, сохранив до смерти библиотеку, архив и большой исторической ценности дневники.
Ренненкампф{В японскую войну командовал Забайкальской казачьей дивизией, потом — корпусом.} смотрел на людской элемент своих частей как на орудие боя и личной славы. Но его личная лихость и храбрость привлекали к нему сердца подчиненных. По мере повышения и, следовательно, удаления от массы, это обаяние падало.
Нужно заметить, что близость и знакомство войск со старшими начальниками достигается, главным образом, во время войны. В мирное время последним нужно обладать большою индивидуальностью, чтобы их знали в низах армии; обыкновенно начальник выше начальника дивизии или инспектора артиллерии для младшего офицерства и солдат бывал чем-то астральным, и оценка его составлялась весьма поверхностно — больше по интуиции или по суждениям старших. Вспоминаю свои молодые годы, трех при мне сменившихся командиров корпуса (15-го) — Столетова, Гурчина и Крюкова. Первого любили, второго боялись, к третьему относились иронически. Вот все, что сохранилось от их силуэтов на экране памяти.