— Я не вмешивался, ваше благородие, — в обращении неуловимая, дразнящая насмешка. Что он себе позволяет, право?.. Впрочем, Кондрат позволяет себе вообще почти всё. — Крот однажды доиграется и получит уже от самой Элички. И от Дядьки-младшего до кучи. Вам этого не надо.
Крот торопливо пытался оправить куртку и сделать вид, что всё в порядке, но в присутствии Кондрата опасался что-то высказывать вслух. Штабс-капитан вздохнул и признал своё поражение. Кондрат его снова опередил…
— Коротов, если ещё раз произойдёт подобное, то…
— … то его благородие уступит тебя мне, — снова сиплая насмешка из воздуха, а Кондрат уже отходит в сторону.
Кулаков закатил глаза, не стал ни опровергать, ни подтверждать и, махнув рукой, ушёл. Ударный батальон был сумасшедшим до последнего своего бойца. Чтобы здесь ужиться, надо самому немного тронуться умом, а Кулаков к этому был ещё морально не готов. Раньше он работал с более… сдержанными людьми, который, может, и не были столь талантливы, зато и уставные порядки блюли — но невезучего штабс-капитана никто не спрашивал, хочет ли он этого. Приказ поступил — извольте выполнять.
Ещё бы разобраться, что же там случилось с этим мальчишкой, но о нём Кулакову никто не рассказывал; и рядовые, и офицеры — все отмалчивались, словно не доверяя или вовсе не считая возможным вспоминать эту, наверняка не очень красивую и гладкую, историю. Кулакову оставалось ловить обрывки слухов, гадать и злиться, потому что призрак этого мальчишки словно всегда маячил между штабс-капитаном и остальным батальоном. Все знали, глухо скрывали друг от друга печаль, но были всё-таки вместе — кроме Кулакова.
— Вернётся — сам вам расскажет, — коротко отозвался на очередной вопрос Кондрат.
— Вернётся?
Прапор не стал отвечать.
А на «знак согласия» воцарившееся молчание не походило.
Почётного гостя охраняли на совесть. Сиф раньше даже не задумывался о том, сколько человек на самом деле в этом задействовано… Он не успел дойти и до ворот, как его ловко и аккуратно «повязали». Нет, носом в асфальт никто укладывать не стал, с ним обошлись, можно даже сказать, бережно:
— Руки, руки, — напомнил невзрачный парень в чёрной куртке, охлопывая Сифа.
— Держу, — буркнул Сиф, морщась от каждого прикосновения. — Правый набедренный карман.
— Что правый набедренный карман? — заинтересовался безопасник и тут же сам нашёл ответ на свой вопрос, выуживая из оного кармана белую книжечку. Кивнул напарнику и Сифу разом, чтобы, мол, задержанный, пусть и пацан, глупостей не делал, а сам шагнул ближе к уличному фонарю, с непроницаемым лицом разглядывая лейб-гвардейское удостоверение.
Из сумрака вынырнула ещё одна фигура в чёрном и с негромко переговаривающейся сама с собой рацией в нагрудном кармане:
— Что тут у вас? — голос был смутно знаком. Сиф неопределённо повёл плечами — мол, тут вот он я, а этот третий, по всей видимости, старший по званию, забрал себе книжечку, поглядел… и выдохнул: — Навкина бабка, Иосиф! — поднял взгляд на подростка и кивнул: — Да отпускайте, отпускайте, это точно Иосиф.
Сиф медленно опустил руки и вгляделся в своего «спасителя». Безопасник… знает его в лицо…
— Сержант Карин?
— Он самый, — невольно улыбнулся сержант. — Какими судьбами, неужто вернуться решил?
Сиф поморщился, сглотнул и выдавил:
— Позовите командира.
— А не князя?
— Не-не, не надо, мне командир нужен.
Карин рассмеялся, заметив испуг Сифа на предложение позвать князя, и спросил по рации:
— Сдарий полковник, можете спуститься?
Получив утвердительный ответ, Карин махнул остальным бойцам, чтобы возвращались на свои места, а сам вместе с Сифом неторопливым прогулочным шагом направился по аллее ко входу в отель. Шли молча — Карин изредка прислушивался к переговорам в рации, а Сиф… Сиф собирался с силами.
С Заболотиным они встретились примерно посередине, аккурат под вычурным фонарём-аркой. Рыжий ночной свет выхватил полковника из темноты внезапно, так что Сифу немалых трудов стоило сдержаться и не отпрянуть от неожиданности.
— Карин, что слу… — Заболотин не стал договаривать вопрос, уже сам разобравшись. Левая бровь скептично поползла вверх: — Ого! Попрощаться заглянул?
Сиф опустил глаза под этим взглядом и коротко ответил:
— Да нет.
Русские слова звучали будто даже непривычно.
— «Да, нет» — ответ просто прекрасный в своём дуализме.
Мальчик искоса поглядел на командира и, зажмурившись, выпрямил спину, не обращая внимания на всё сильнее ноющий рубец. Если командир говорит таким тоном, реакция на это возможна только одна. Открыл глаза, прищёлкнул пятками и выдал:
— Никак нет, не попрощаться, ваше-скородие. Фельдфебель Бородин много думал… — нет, Сиф, нет, не обращай внимания на скепсис вздёрнутых бровей, дави в себе неуместное желание хихикнуть! Да, «фельдфебель Бородин много думал» звучит смешно, но… — много вспомнил, осознал и счёл, что вы, ваше-скородие, от него так просто не отвяжетесь. Слишком много уже заплатил… заплатили. Мы.
Выдав всё это на одном дыхании, он выдохнул и осмелился встретиться взглядом с командиром.
— То есть, ты не остаёшься в Заболе, — тон «устав покусал» растворился в вечернем сумраке без следа. Теперь командир говорил совсем другим голосом.
— Никак нет, не остаюсь.
— И даже эти твои Шакалы…
— Кап и Тиль остались в Пролыни. Когда Тиля… выпишут, они вернуться к Немяну Тамалю.
— И твои родственники… — голос у командира откровенно неверящий.
— У нас с ними не сложились отношения.
— И… — Заболотин запнулся, сглотнул и наконец-то шагнул к Сифу. — И ты вернулся.
— Так точно.
— Навсегда.
Вот тут Сифу стало неуютно, но он предпочёл честный ответ:
— Я вернусь сюда, если братья влипнут в какие-нибудь проблемы. Кто-то же должен их разгребать.
— О, Боже… — вздохнул Заболотин. — И конечно же этот «кто-то» — это ты и только ты. «Братья». С ума сойти.
— Это точно, — согласился Сиф.
Всё происходило совершенно не так, как он предполагал. Без ссор, без выяснений и объяснений, без надрыва и эмоций. Только зашкаливающее неверие, что всё происходящее — правда.
Карин, которому наскучило наблюдать иллюстрацию к евангельской притче о блудном сыне, вручил Сифу его удостоверение и уведомил, что возвращается на дежурство. Заболотин только махнул ему рукой в след и кивнул воспитаннику:
— Пойдём радовать твоего крёстного.
Сиф невольно шагнул назад:
— Ой, я…
И тут Заболотин расхохотался, счастливо и выпуская всё тянущее его последние сутки напряжение.
— Боже, Сиф, — выдохнул он, отсмеявшись, — ты не боишься играть с забольскими безопасниками и Хамелеоном в догонялки, спокойно так между делом рвёшь отношения с кровными родственниками, братаешься с людьми, которых не видел шесть лет — и при этом до дрожи в коленках боишься собственного крёстного!
— Ну, я… — Сиф не придумал достойного оправдания. Бронзовый Элик Парядин на окраине сознания вовсе неприличным образом ржал, его всё происходящее крайне забавляло. — Ну, идёмте.
— Вот и идём, — Заболотин всё ещё посмеивался. Нет, происходящее совершенно точно не может быть реальностью. Наверное, это какой-то такой сон. Нервы, нервы…
Сиф испытывал примерно такое же чувство, поэтому оба шли молча, быстрым шагом, под который даже не надо никому из них подлаживаться, потому что именно этот темп — привычен. Наверное, оттого и тягостно так на сердце, потому что Сиф не навсегда вернулся, не собирается рвать с Заболом и снова всё забывать… И ещё это молчание командира — нет, не сейчас, сейчас-то понятно, а тогда. Почему так и не позвонил? Почему смотрит так… неверяще, словно Сиф просто физически не может вернуться?!
Они остановились у лифта в пустынном, залитым светом включенных через одну ламп холле первого этажа. Словно никого во всём мире нет, только они остались — полковник и фельдфебель, по-восточному темноволосый мужчина с усталым, а оттого непроницаемым лицом и белобрысый подросток, тревожно грызущий губу.