Валдаев не любил такие сборища. Его тяготила необходимость вести умные разговоры, острить, молоть какую-то чушь, демонстрировать свою значимость.
Многоголосица стояла, как в улье. И, как обычно бывает, за сложными словесными умствованиями и деловыми беседами все больше взоров косило в сторону накрытых столов. Впрочем, внимание Валдаева тоже сперва сосредоточилось на этих столах, потом на публике. Ну и в последнюю очередь на вызывающе ярких больших полотнах, из-за которых и был этот сыр-бор.
Валдаев не любил авангард, абстракционизм, кубизм, да и вообще был не большим ценителем живописи. Если бы не Элла, он никогда бы не попал на подобное мероприятие. Он присмотрелся к ближайшей картине и на миг застыл. Он будто получил небольшой электрический разряд. То, что он увидел, точно попало в резонанс с его внутренним состоянием. С разобранностью и разболтанностью чувств, владевшиx им в последние дни.
На холсте был достаточно мастерски изображен человек с Распадающейся на части головой. Голова раскалывалась на острые осколки, и в полированной грани каждого отражались отблески различных реальностей. Казни, бичевания, катастрофы. Картина была переполнена страхом и растерянностью.
- Ну, действует? - усмехнулась Элла, от которой не укрылись чувства ее провожатого.
- В некоторой мере, - вынужден был согласиться Валдаев.
- Не на тебя одного... Это полотно для интравертов. Тех, кто предпочитает смотреть внутрь себя.
- И что, внутри нас живут одни кошмары?
- Спроси у автора.
Художник Роман Спилка, вопреки ожиданиям Валдаева, оказался вовсе не одним из бородачей в свитерах. Он был одет в строгий, отлично выглаженный костюм. Рубашка идеально белая. Галстук немного яркий, но гармонировал с костюмом. На вид ему было лет сорок пять. Он являлся обладателем легкомысленных гусарских усов и внешне походил на оставшегося безработным после последнего кризиса банковского служащего, а не на художника. Лицо изможденное. Взор немного затравленный. В глазах читался скрытый глубоко вызов.
- Спасибо за визит, Элла, - сухо произнес он.
- Роман, я же твоя поклонница... Кстати, это Валерий. Валдаев пожал сухую и крепкую руку художника.
- Вам нравится? - спросил Спилка. - Впрочем, не отвечайте. Это не имеет никакого значения.
- Тебя не интересует мнение публики? - осведомилась Элла.
- Почему оно должно интересовать меня? В картинах часть моего Я. Мое Я не обязано нравиться. Так же как и ваше. Достаточно, что они существуют. Вы не согласны? - Он вперился недоброжелательным взором в Валдаева, и тот вдруг пожалел, что пришел сюда.
Журналист раздумывал, что ответить. Пауза затягивалась. Элла насмешливо наблюдала за ними обоими. И тут послышался густой бас:
- Роман Викторович, так ты распугаешь всех гостей. К ним подошел высокий, плотный мужчина лет пятидесяти в ладном костюме. У него была острая, клинышком, старомодная бородка. В руке он сжимал тяжелую черную трость. Бог ты мой, Валдаев давным-давно не видел людей с тростями. Похоже, этот человек являлся большим оригиналом.
Элла обернулась к нему и поцеловала в щеку. Валдаев ощутил острый укол ревности. Устыдился его, но поделать с собой ничего не мог. Ревность - чувство, живущее отдельно от человека. Она как бы и не подчиняется ему, и плевать ей на разумные доводы.
- Здравствуй, - обрадованно произнесла Элла. - Ты тоже здесь.
- Конечно, - кивнул вновь прибывший. - Я обещал виновнику торжества.
- Знакомься, Валерий. Это мой родной дядя. Профессор Ротшаль.
- Ким Севастьянович Ротшаль, - профессор качнул головой.
- Очень приятно. Валерий.
Рукопожатие у профессора было мягким, но не безвольно мягким. Он будто бы боялся ненароком причинить боль.
- Валерий... По отчеству?
- Васильевич.
- Очень хорошо, Валерий Васильевич, - у него получилось как-то многозначительно, будто он уяснил какой-то скрытый смысл в имени-отчестве Валдаева. - Ну что. Роман Викторович, как насчет экскурсии для гостей?
- Пожалуйста, - художник двинулся вперед. - Картина называется - "Граждане, подземная тревога".
Холст был где-то полтора на два метра. На нем из-под земли поднимался гигант, спавший, может, миллионы лет. И сыпались с его плеч вниз островерхие церквушки, дома с колоннами, новостройки.
- А это "Молитвослов", - художник говорил нехотя, будто выполняя опостылевшую работу.
Человек молился, стоя на коленях на потолке. Икона была разбита. И сам человек состоял из нескольких фрагментов.
Разбитые на фрагменты люди. Разбитые города. Разбитые вещи. Они были практически на каждой картине.
- В твоих картинах слишком мало целого, - сказала Элла.
- А что есть целого в мире? - вдруг завелся художник. -- Мир разбит. Сознание разбито. Жизнь - тоже разбита. Череда бессмысленных будней, ненужных дел. От рождения до могилы. Вот что такое мы. Хаос, который склеивается лишь чувствами. Точнее, одним чувством.
- Каким?
- Страданием. Миром правят страдания. Иначе мир давно бы перестал существовать.
- Некоторые считали, что миром правит любовь, - прервал горячую речь профессор.
- Любовь - величайший самообман. Все в жизни в итоге оборачивается страданием. Все чувства вырождаются в страдания. Все линии сходятся к нему. Значит, оно и есть истина.
- Ты не прав, Роман, - покачала головой Элла. - Есть множество вещей, которые придают жизни смысл.
- В жизни нет смысла.
Художник остановился перед очередной картиной и объявил:
- "Тень".
На картине был разделенный волнистой линией сидящий за столом, обхватив голову, человек. Одна часть - нормальная. Вторая - тьма. Провал.
- Скрытые желания, стремления, они здесь, - Спилка положил ладонь на черную часть. - Вот истинные мы. Остальное - маска.
Валдаев замер перед картиной. Черная половина сидящего человека будто втягивала, звала его. В этой тьме было что-то сладостное. Там было освобождение.
- Покупайте, - широким жестом обвел Спилка вокруг себя. - Все покупайте! Двадцать тысяч баксов холст. Много? Ну, пять тысяч - это для иностранцев. Для своих - сто рублей. Подешевело! - крикнул он, и глаза присутствующих сошлись на нем. На некоторых лицах было опасение, как при виде буйного человека в троллейбусе. На других - усмешки, видимо, экстравагантные манеры художника были хорошо известны.
- Вы что, серьезно решили устроить распродажу картин? - спросил профессор Ротшаль.
Художник сжал голову, как его герой на полотне.
- Да, продаются мои картины, - с болью воскликнул он. - Часть моей души... Ну а что сейчас продается легче, чем душа? Хочу соответствовать времени.
Они остановились перед очередной картиной. Валдаеву показалось, что на полотно наклеены газеты. Но на самом деле они были тонко нарисованы. И в центре - недельной давности газета.
-Время, время, - покачал головой Спилка. - Вот оно - наше время.
Валдаев вздрогнул. В центре холста была нарисована почти свежая газета со статьей "Охотник за сердцами". Именно такую оставила сатанистка Наташа на его кухне.
- Все, - вдруг художник собрался. И стал похож на нормального человека. Пора открывать фуршет. Гости заждались...
* * *
Снова повторялось пройденное. Он стоял у двери квартиры. С ожиданием смотрел на Эллу. И вдруг с горечью осознал, что она скажет сейчас: "Это был приятный вечер, но мне завтра рано вставать".
Но произошло все по-другому. Она вдруг оценивающе, будто сегодня встретила, окинула его взором. Потом кинула:
-- Помоги отпереть замок. Он все время заедает. Замок действительно заедал. Валдаеву пришлось поболеть ключ в гнезде из стороны в сторону. Наконец ключ со Щелчком провернулся. Еще один щелчок. Теперь - повернуть ручку, надавить на дверь, и кивнуть Элле:
- Прошу.
Она прошла в прихожую и сказала:
- Заходи, что ли.
Он, замерев на секунду, шагнул в квартиру, будто прорвав полиэтиленовую пленку, преодолев преграду. Этот шаг решал многое. После него что-то должно измениться и жизни.
Она скинула туфли, упала в кресло.
- В холодильнике шампанское. Хорошее. Разливай. Он снял ботинки. Надел шлепанцы - их в шкафу в прихожей было пар десять разных размеров. Прошел на кухню. В большом, чуть ли не под потолок холодильнике "Филипс" было почти пусто. Только в глубине приютилось несколько банок консервов с красной икрой и лососем да нарезанная, в упаковке колбаса. И бутылка шампанского была там. На месте. Холодная.
Он взял бутылку. "Советское шампанское". Сгодится. Шампанским на фуршете они сегодня нагрузились достаточно - в нем недостатка не было. В предчувствии распродажи части картин спонсоры Спилки денег не жалели. В разгар презентации подкатило несколько иностранцев, которые тупо кивали на объяснения переводчиков и, дежурно улыбаясь, присматривались к картинам, пытались что-то пролопотать по-русски. Вероятных покупателей отводили в отдельный кабинет, где пьянка была покруче. Жирный очкастый немец накачался как свинья и стал орать "Калинка-малинка" и "Вольга, муттер Вольга" - наверное, взыграла память предков, которые с этой песней шли по Украине и Смоленщине.
Элла все сидела с ногами в низком, покрытом вельветовой тканью кресле. Квартира была двухкомнатная. И все в ней было сглажено, плавно, мягко - что округлая мебель, что толстый ковер на полу, что пружинящие обои на стенах.
Здесь было спокойно, уютно.
Валдаев уселся в кресле напротив нее, поставил бокал на низкий столик на колесах. На нем уже стояло два хрустальных бокала. Слабый свет лампы в углу комнаты играл в гранях бокалов.
- Открывай, - улыбнулась приветливо Элла. Не то чтобы он был спецом по открыванию бутылок шампанского, но кое-какие навыки, начальное образование этом вопросе имел. Например, знал, что бутылку надо дрожать под углом сорок пять градусов, тогда газ вырывается не так яростно. Главное, аккуратно, зажав пробку, скрутить железную оплетку, сорвать фольгу. А потом тихо так, придерживая, чуть-чуть вращая, вытаскивать пробку. Придерживать надо, потому что она рвется наружу снарядом. Надо осторожно выпустить газ. А если не получится и пробка сама вырвется из горлышка, ее тут же нужно с силой вернуть обратно, чтобы не дать хлынуть на брюки или на ковер пенной жидкости... Уф, кажется, получилось.