— Убедил, убедил! — махнула рукой девушка, а рыжий, как солнце, Фабио Кайседо с ехидцей заметил: — Слава всевышнему, наконец-то до руководительницы нашей ячейки дошло, — за что тут же получил тычок локтем в бок и шутливо охнул, изображая непереносимую боль.
Снисходительно наблюдая за возней молодежи, Агустин Солано позволил себе расслабиться — он поудобнее устроился в кресле, прикрыл веками воспаленные от усталости глаза, отчего лицо его стало и вовсе невыразительным, даже вроде бы глуповатым.
«Надо же, — подумала Эулалиа, — такой умница, такой деловой и энергичнейший мужчина — и такая серенькая внешность».
Беседа проходила у нее дома — в гостиной маленькой квартиры, где она жила вдвоем с отцом. Матери она не помнила: та умерла, когда она была совсем маленькой.
Матовый стеклянный шар под потолком неярко освещал небогатую обстановку гостиной: диван, круглый стол, несколько стульев. На стене — большая, портретного размера литография, изображающая Христа в мученическом венце. На противоположной стене — две майоликовые балеринки, устремленные в танце навстречу друг другу.
Кресло, которое занимал Солано, было единственным в комнате. Комсомольцы разместились на стульях. Хозяин дома — Марселино Ареко сидел за столом, подперев голову рукой. Отец Эулалии был сутул, болезненно худ. За плечами — долгие годы работы стеклодувом. Человек грамотный, много занимавшийся самообразованием, он тоже, как и Агустин, входил в состав горкома компартии.
За окном послышался шум проезжающей машины. Ареко встал. Подошел к окну. По пустынной улице рабочего предместья проезжал армейский «джип», битком набитый солдатами, вооруженными до зубов. Марселино зло качнул головой: город словно захвачен неприятельскими войсками.
Солано, на минуту смеживший было веки, открыл глаза, заслышав шум машины и звук шагов Марселино. Прямо на него со стены смотрел лик Христа.
Он улыбнулся, глядя на литографию:
— Маскировка?
— Ты о чем? — Марселино повернул к нему голову.
— Да вот смотрю на божий лик…
Задумчиво и печально глядя на товарища, Ареко молчал. Агустин почувствовал, что сказал что-то не то.
— Это мама повесила, — тихо проговорила Эулалиа. — Она была верующая.
Солано чертыхнулся про себя, досадуя на свою неловкость.
— Ну ладно, — сказал он, стремясь переменить тему разговора и обращаясь уже к комсомольцам. — Будем считать, что одна из основных линий нашей пропагандистской работы вам теперь ясна.
— Конечно… — загалдели ребята. — Все ясно…
Но Марселино поднял руку, и все притихли.
— Стоп! Ясно-то вам ясно, однако о том, как нам объяснять людям, кому и зачем понадобился переворот, стоит поговорить особо. Простому человеку не так-то легко во всем этом разобраться. Особенно если он лишен необходимой информации.
— Ты имеешь в виду причастность к перевороту американцев? — догадалась Эулалиа.
— Конечно, — ответил ей отец.
— Ты прав, — согласился Солано. — Я, пожалуй, поспешил подвести черту под нашим собеседованием. В самом деле, далеко не все у нас понимают, что на сентябрьском путче стоит клеймо «Сделано в США». Как, впрочем, и на большинстве других государственных переворотов в Латинской Америке.
— Но не все это понимают, — заметил Ареко. — Нужно разъяснять людям — и мы стараемся это делать в наших листовках, в нашей газете, — что ЦРУ не только спланировало путч, но и передало заговорщикам двенадцать миллионов долларов, чтобы те на эти деньги подготовили свержение правительства Сальвадора Альенде. Мало того, в помощь заговорщикам были отряжены агенты ЦРУ. Сейчас мы уже знаем их имена. Это Гарри Шлодеман, Даниэль Арзак, Джеймс Андерсон, Джон Тинтон, Кит Уилок и многие другие. Эти представители «великой северной демократии» помогли генералам покончить не только с Народным единством, но и со всякой демократической деятельностью в стране. С благословения США — и надо, чтобы всем это было ясно, — распущены партии, даже те, которые готовили почву для переворота. Распущен Национальный конгресс, Единый профцентр трудящихся. Вне закона поставлены митинги, собрания, демонстрации. Дядя Сэм в восторге от наглого антидемократизма хунты.
— Особенно в большом восторге американские монополии, — вставил Агустин. — Они тоже отвалили несколько миллионов заговорщикам. И внакладе не остались. Хунта выплатила сотни миллионов долларов иностранным монополиям в качестве «компенсации» за национализацию их предприятий при Народном единстве. Финансирование переворота оказалось для них чрезвычайно выгодным дельцем: каждый доллар, вложенный в путч, принес прибыль. Американская «Интернэшнл телефон энд телеграф», например, прямо участвовавшая в заговоре, получила восемьдесят пять миллионов — хороший куш!
— Что верно, то верно: условия компенсации баснословно выгодны американским корпорациям, — согласился Марселино. — Вот вам и второе направление нашей пропагандистской работы — разоблачение роли американских монополий и ЦРУ в заговоре против правительства Народного единства.
— Слышали? — обратился к собравшимся Фабио Кайседо. — Государственная электростанция в Арике передается во владение компании «Дженерал моторс».
— Боюсь, что это только начало, — печально вздохнула Эулалиа.
— А январское снижение заработной платы рабочим на сорок два с лишним процента? Это же прямой подарок монополистам, — хмуро проворчал Марселино Ареко. — Хозяева корпораций богатеют за счет снижения жизненного уровня рабочих и служащих. Такова «экономическая модель» фашизма. Рабочий зарабатывает в среднем тысячу триста эскудо в день — ровно столько, чтобы купить три килограмма хлеба. Цены-то с сентября прошлого года выросли на тысячу процентов. На тысячу! Чили теперь не только чемпион по репрессиям, но и по инфляции. К тому же растет безработица.
— Здесь хорошо живется лишь помещикам, заводчикам и коммерсантам да еще, конечно, офицерью, — с горечью констатировал Агустин Солано и вдруг рассмеялся.
Все поглядели на него с удивлением.
— Вспомнил услышанный сегодня анекдот, — пояснил Агустин. — Вот послушайте. Пиночет решил реконструировать памятник Бернардо О’Хиггинсу[1]. Пересадить его с коня в автомобиль. И знаете почему? О’Хиггинс пока что единственный высший офицер чилийской армии, у кого нет своей собственной автомашины.
Этой шуткой закончился тогдашний разговор, всплывший из прошлого в памяти Эулалии.
Тучи плеснули вдруг моросью. Свинцом стал наливаться влажный асфальт, отражая дождливое небо. Подпольщица ускорила шаг. Руки глубоко засунуты в карманы плаща, шляпа сдвинута на лоб (чтобы не сорвал ветер), голова слегка наклонена вперед (все из-за того же порывистого ветра с противной дождевой пылью).
Мимо промчалась стайка совсем молоденьких девчушек, щебечущих о какой-то милой ерунде: «Я так и зашлась от хохота, а он стоит красный, растерянный…» — «На том и расстались?» — «Да нет, тут я взяла его под руку…» — Жизнь продолжалась.
Конечно, жизнь продолжалась. Люди влюблялись, разводились, рожали детей, загорали на городском пляже и ходили в кино. Ведь в конце концов даже в тюрьме есть какое-то подобие жизни — и там люди ссорятся и мирятся, радуются за других или завидуют им.
«Местные фашисты, — думала Эулалиа, — ничего не имеют против того, чтобы люди влюблялись или разводились. Зато они против того, чтобы люди думали, высказывали свои мысли, отстаивали свои взгляды. Если не хочешь быть рабом, не хочешь влачить полуголодное существование бессловесной скотины — берегись! Военщина тебе этого не простит!»
Несмотря на правительственный террор, в политическом климате страны многое изменилось со времен переворота. За минувшие годы движение сопротивления неуклонно росло, к оппозиции присоединялись даже многие из тех, кто при Народном единстве находился в противном лагере — христианские демократы, к примеру. Появились и городские партизаны — Патриотический фронт Мануэля Родригеса. Эта организация противников диктатуры впервые заявила о себе в конце 1983 года. С тех пор подпольщики провели сотни боевых операций, таких, как нападение на здание тайной полиции в Сантьяго, на военно-воздушную базу. Организация, носящая имя национального героя Чили, борца против испанских колонизаторов, ставит своей конечной целью разжечь народное восстание против диктатуры.
1
Б. О’Хиггинс (1776—1842) — национальный герой Чили, сыгравший видную роль в борьбе против испанских колонизаторов, первый глава Республики Чили. (Здесь и далее прим. авт.)