Братья Александр и Петр
…С ним мы выросли, с ним мы сроднились. С ним и после были вместе до тех пор, пока судьба не разбросала нас по тюрьмам и ссылкам.
Содружество и совместное развитие двух братьев Кропоткиных — особое явление. Его аналогом можно считать союз братьев фон Гумбольдт — Александра и Вильгельма, которые стали великими учеными, первый в естественных науках, второй в гуманитарных, и на всю жизнь сохранили не просто дружеские отношения, но истинное духовное единство. У Кропоткиных было сложнее.
Александр был старше Петра на 16 месяцев. И он, естественно, был ведущим в их отношениях на первых порах. Но их интересы и пристрастия удивительно совпадали. Оба они испытали влияния их рано умершей матери, артистичной и художественно одаренной. И не только ее — их дед по отцовской линии Петр Николаевич, выйдя в отставку всего лишь поручиком, занялся хозяйством в поместье Урусове Рязанской губернии, расположенном на холме, среди роскошных полей, лугов и тенистых лесов, пересеченных извилистой речкой. Туда он привез молодую жену, княжну Гагарину, брат которой был женат на знаменитой крепостной актрисе Семеновой, основательнице драматической школы в России. Брат отца Дмитрий Петрович Кропоткин писал стихи; некоторые из них вошли в издание Смирдина «Сто русских литераторов». Даже отец братьев, чрезмерно увлеченный военной службой, был не совсем чужд искусству — содержал у себя крепостной оркестр.
В возрасте пятнадцати — семнадцати лет они обсуждали в письмах друг к другу проблемы возникновения и формирования научного знания, вопросы строения Вселенной, происхождения Земли и жизни на ней, эволюции жизни вообще и человеческого общества, в частности развития различных форм общественной жизни, роли разных религий в жизни людей. Необъятно число тем, которые затрагивали в своей переписке юные Кропоткины. В основе их, конечно, лежали впечатления о прочитанных книгах.
В 1857 году, когда Петру шел всего лишь пятнадцатый год, он увлекается Вольтером, читает взахлеб его «Философский словарь», берется за переводы некоторых статей, в том числе запрещенных цензурой, а о «Критике чистого разума» Иммануила Канта восторженно отзывается в письме брату: «Что за чудная книга! Я до сих пор не читал ничего подобного… Что за прелесть!» Хотя признается, что многие страницы давались ему с большим трудом. Александр руководил чтением младшего брата и выводил эпистолярные беседы с ним на серьезнейшие темы: научные и общественно-политические.
После того как Александр поступил в Московский кадетский корпус, а Петр уехал в Петербург в Пажеский корпус, их встречи становятся редкими и общение братьев теперь поддерживается только перепиской, но она удивительно регулярна, а главное, содержательна и серьезна, несмотря на юный возраст корреспондентов.
Они были неразлучны, пока жили в особняках пречистенских переулков, в калужском имении Никольском, учились в Первой московской гимназии. Вместе они с помощью домашних учителей — Николая Смирнова и сменившего его студента-медика Николая Павлова — впервые вступили в храм великой русской литературы, познакомились с творениями Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Грибоедова. Студенты давали им читать стихи великих поэтов, запрещенные цензурой. Дело доходило и до статей политэмигранта Герцена, стихов его друга Николая Огарева. Вдохновленные прочитанным братья начинали сами сочинять: рассказы, стихи, критические статьи. В 1856–1857 годах Петр написал для домашнего журнала «Временник» повести под названиями «Наши соседи», «Воспитанница», «Не все бывает, как мы хотим», «Неверность» и еще несколько повестей и рассказов, переведенных братьями с французского и немецкого. В каждом номере появлялись стихи Александра. Раннее творчество в сильнейшей степени способствовало развитию умственных способностей молодых людей, побуждало их к интенсивному занятию самообразованием. Николай Павлов, «добрейшая душа, высокий, рыжий, весь в веснушках», достал для «Временника» вступительную лекцию профессора Спасского о физической географии, чему несказанно обрадовался Петр, сразу взявшийся за переписывание лекции, которая помогла ему выбрать географическое направление своей деятельности.
«Временник» просуществовал вплоть до поступления Петра в Пажеский корпус. Одной из последних его «публикаций» стало «Пребывание в Унцовске». Первоначально это было юмористическое (с явным подражанием Гоголю) описание ярмарки, проводившейся ежегодно в уездном городе Мещёвске. Став чуть постарше, он провел серьезное статистическое исследование той же самой ярмарки, получив вполне научную ее картину. В этой детской работе Петр Кропоткин заявил о себе как будущий ученый. В это время его брат больше увлекался поэзией и мечтал написать критическую статью о поэтическом творчестве Веневитинова.
В письмах юношей постоянно присутствуют размышления о судьбе России. В 1858 году Петр писал брату: «Я с жадностью слежу за всеми нововведениями, я жду много от правления Александра II… Старая система разрушается, новая не создана… Теперь самодержавие невозможно, оно должно измениться, и если не удалось в 1825 г., то удастся теперь в скором времени, и авось мы доживем до того, что увидим Россию наряду с прочими европейскими государствами… Не лучше ли прежде сократить расходы, постепенно вести дела к устранению самодержавия, а вместе с этим уничтожить крепостное право…» Брат сообщал Петру о новых номерах «Колокола» и «Полярной звезды» со статьями Искандера (Герцена). В них публиковались призывы к обновлению, к борьбе за освобождение народа от ига крепостничества и произвола властей. Через много лет Кропоткин вспоминал в «Записках революционера» впечатление, которое на него производил журнал: «Почти с молитвенным благоговением глядел на напечатанный на обложке „Полярной звезды“ медальон с изображением голов повешенных декабристов… Красота и сила творений Герцена, мощность размаха его мыслей, его глубокая любовь к родине охватили меня. Я читал и перечитывал эти страницы, блещущие умом и проникнутые глубоким чувством».
В одном из писем Петр, делясь впечатлениями от обстановки в Пажеском корпусе, сетует: «Странно, как мало развита у нас охота к чтению. Никто почти ничего у нас не читает, а если и читает, то не более как французские романы». А братья Кропоткины читали много и, главное, обсуждали прочитанное. Как только Александр познакомился с теорией образования Земли Лапласа, он излагает ее суть в письме брату и говорит о материалистическом понимании строения Вселенной: «Наша солнечная система есть лишь одна из бесчисленных групп мировых тел и катится к одной из звезд, находящихся в созвездии Геркулеса, заменяющих ей наше солнце». Он советует прочитать публичные лекции московского профессора К. Ф. Рулье о происхождении Вселенной и живых существ, а также «Письма об изучении природы» Герцена. Петр отвечает: «Спасибо тебе, что ты мне сообщил гипотезу Лапласа; то, что я прежде кое-как чуял, понял теперь гораздо яснее… Твое письмо ясно указало мне, что нужно мне заняться естественными науками, я решительно не имел о них никакого понятия…» И он советуется с ним: «Чтоб начать заниматься естественными науками, с чего начать? Зоология, ботаника, кажется, необходимы, а я незнаком с ними. Впрочем, теперь некогда заниматься. Я много времени трачу на историю, хочу позаняться и музыкою, которую я люблю и могу играть, а какое это удовольствие!»[24]
Весной 1859 года он сообщает брату, что собирается все лето провести в Публичной библиотеке, куда не разрешают ходить пажам, но, замечает он, «они не знают, кто я». А в плане у него прочитать по-итальянски книгу Бьянчини о социальном поведении, статьи Белинского в «Русском вестнике», книги по истории Средневековья. Восприняв идею Грановского[25] о необходимости антропологического принципа в истории, он собирается написать монографию о короле Филиппе IV Красивом, сыгравшем определенную роль в ослаблении папской власти и в то же время безжалостно расправившемся с орденом тамплиеров, которые отстаивали свою духовную свободу и независимость.
24
Переписка Петра и Александра Кропоткиных. Т. 2. М.; Л., 1934.
25
Тимофей Николаевич Грановский (1813–1855) — русский историк и переводчик, которого называли «Пушкиным истории». Учился в Берлине, где стал убежденным гегельянцем. Преподавал всеобщую историю в Московском университете. В поисках закономерностей исторического процесса пришел к признанию существования надысторической идеальной силы, верховного нравственного закона и особенной роли антропологии и природных условий в развитии общества.