Внимание компании переключилось на Любу.
— Ах ты вонючка, ах ты черепаха! — Анжела шла на нее, выставив вперед руки с растопыренными пальцами. Сейчас вцепится своими острыми наманикюренными ногтями, а вот и «бог» подступает медленно, лениво-угрожающе. Про влюбленных забыто, намечается новая забава — Черепаха.
Любе стало страшно: никто здесь ее не защитит. Она закрыла глаза, набрала побольше воздуху и завопила изо всех сил:
— На помощь! Люди! Сюда! По-могите-е-е!
![Люба i_007.png](https://litlife.club/books/184238/read/images/i_007.png)
Она орала, не открывая глаз, пока кто-то не тряхнул ее за плечи. Замолчала, открыла глаза. Вокруг — никого. Только девушка с парнем стояли возле нее.
— Испугались, — сказала девушка презрительно. — Разбежались. Ну и голосок у тебя — на том конце Москвы услышишь. — И вдруг строго спросила: — Ты-то зачем с этими четвероногими?
— Не знаю, — прошептала Люба виновато, чувствуя себя так, будто отвечала за все происшедшее.
Парень успокаивающе сказал:
— Не нападай на нее, Лина, скажи спасибо. Выручила, молодец.
— Значит, сердце у нее доброе — не выдержало гнусности. Только если бы такие вот девочки не лезли в компании, не поддерживали, то и компаний не было бы…
— Она уже все поняла, правда? — снова участливо сказал парень, будто не их тут били и унижали, а ее.
— Правда, — согласилась Люба.
Да, Барахолка бесилась не зря: это были чистые, красивые, гордые люди, недосягаемые для нее. А для Любы — досягаемые?
«Я люблю тебя, Лина!» Разве можно забыть, как это было сказано? Лина — красивая? Наверно, это не имело значения, что-то было главнее. Их любовь, которую смять, оплевать не под силу никакой компании.
Ночь отстукивала минуты, часы, а Люба не спала, все думала и думала. Компания теперь выдаст ей, во дворе не появляйся. Но разве от них скроешься? Перехватят по дороге из школы. Пусть! Что она им, собственно, сделала? Закричала, позвала на помощь? Так, может, для них же лучше: могли в своем буйстве, подначивая друг друга, такое сотворить… Мысль эта пропадала, оттеснялась другими, снова возвращалась. Но страха не было, появилась уверенность, что сможет отстоять себя, свое право выбирать.
Ну и что — впуталась в дурную компанию? Нравилось, тянуло. А теперь поняла: это не по ней. Кто ей вправе помешать уйти? Мопедный «бог»? И он уже не манит и не страшен. Есть ведь и другие ребята. Как этот парень сегодня. Может, придет когда-нибудь такой и к ней, к Любе? Но — не из компании. Только надо дождаться, права Аллочка, быть терпеливой и стойкой.
Сегодня она видела, как чувствуют себя люди, когда унижают их достоинство. И в ней самой оно пробудилось впервые так осязаемо. На ее глазах жестоко, цинично унижали других, но унижалось и ее достоинство. Именно это пробудившееся впервые, неведомое ей прежде чувство толкнуло ее к действию, к протесту. И теперь она стала другой.
Ей будет очень трудно, но она не боится, а если и боится, то этот страх переборет и сумеет себя отстоять.
В школу она не пошла. Не могла продолжать привычную жизнь. Все в ней смешалось, сдвинулось, всему было нужно определить свое место и значение.
Встречи с компанией не избежать, дома не отсидишься, как сегодня, родителям можно только один раз сказать, что болит голова, проглотить при них таблетку, попросить — побуду дома. Поверили: приглядываться к дочери некогда. Перебросились парой слов и ринулись в свои дела, дожевывая на ходу свой завтрак.
Прогрохотал лифтами, дверьми дом и затих. Мается Люба одна в этой тишине, что делать дальше — не придумает. Ну почему она одна? Одной не справиться, не выстоять перед компанией — опять побежит к ним вилять хвостиком, в душе презирая и ненавидя и их, и себя. О каком тут достоинстве говорить?
Да и они не простят. Не станут «не прощать» на расстоянии, они обязательно что-нибудь устроят ей наподобие вчерашнего. За свободу придется заплатить. Какой же будет цена? Что они могут? Избить? Не убьют же… Рассказать бы кому-нибудь обо всем. Живому человеку рядом. А кто рядом? Чужая Аллочка, чужие родители…
Нет, метаться по квартире и думать — голова треснет. Лучше уж в школьный водоворот, переключиться на учебники, формулы, вызовы к доске. А те, из компании, если и ждали, решили, что заболела, и скрылись. Люба торопливо натянула форму. Урок пропустила — ничего, может, ей к зубному было нужно. Лучше к людям, чем одной тут. Хоть и не близкие, но — живые.
Пришла к переменке, прошмыгнула к своей парте — и объяснять ничего не пришлось. Стало легче, свободней душе: все же ровесники вокруг, обычные разговоры и заботы. И никто ничего не знает. А может, ничего и не было? Если бы…
После уроков затеяли уборку двора, грабли и веник в руки — работай. Кто-то, как обычно, заныл: то да се, не могу, мне в музыкалку, мне на секцию. А Люба с удовольствием: все же какая-то оттяжка. Не хочется домой. И она выгребала, выметала остервенело, будто со своей души грязь счищала. Поглядывала на Аллочку — один раз их грабли сцепились, и они, выпрямившись, молча, в упор разглядывали друг друга. Промелькни на Аллочкином лице хоть какой-то намек на улыбку, Любина обнадеженная душа рванулась бы к ней — прости! Но Аллочка отвела глаза, нагнулась, руками расцепила грабли, отошла к другой клумбе.
После размолвки они всегда шли домой по разным тротуарам. Но сегодня Люба шла вслед за Аллочкой, поодаль, но не выпуская из виду. Если кому-то из компании захочется выяснять отношения, она окликнет бывшую подругу. Не бросит ее Аллочка, не тот она человек. А что идет не оглядываясь, так ведь не знает, как нужна Любе.
Дойдя до своего подъезда, Аллочка все же оглянулась. Не улыбнулась, и все же Любе показалось, что взгляд Аллочки поманил, подбодрил. Но прежде чем Люба решилась подойти, сработала дверная пружина, дверь бацнула Аллочку по спине, втолкнула в подъезд, отгородила от Любы.
Вокруг было пусто.
Они не стали искать ее, поджидать в темном углу. Пришли и позвонили, отцу так вежливо: «Можно Любу на минутку?»
— Люба, к тебе! — крикнул отец и ушел в свою комнату, к телевизору.
Люба растерянно застыла на пороге своей комнаты. Ни на какую «минутку» никуда она не пойдет. Кто был еще, не показался. Анжела же, не ожидая приглашений, проскользнула мимо Любы в комнату. Села на стул. Оглядевшись, хмыкнула:
— Ну и хоровод на лужайке! Что смотришь? Непонятно разве: поговорить надо. Прикрой дверь.
Люба дверь закрыла, но так и осталась у порога, готовая в любой момент выскочить в коридор. Вчера Анжелка показала, на что она способна…
— Всерьез задумала отколоться? — Анжелка смотрела на нее насмешливо и в то же время с каким-то даже уважением.
Люба кивнула: да.
— Не выйдет. Ты теперь с нами крепко связана.
— Что же это? — с вызовом спросила Люба, отошла от двери, села на кровать. — Никого не била, денег в саду не воровала.
— Ой ли! — воскликнула Анжела. — Три ха-ха! А кто нас навел на детсад? Не ты ли?
— Я?! — вскочила Люба, но Анжела, приподнявшись со стула, толкнула ее в грудь: сиди!
— Помнишь, рубль мне была должна, в кино на две серии я тебя водила? Вот ты и сказала, что отдашь, когда у матери аванс будет. Все работу ее интересную да полезную расписывала. А мать твоя такая же подметала, как и ты: видела я, как она полы в детсаду скребла…
Значит, не только на стреме стояла — она же и навела компанию на детсад, на аванс! Анжела хладнокровно продолжала:
— Наводчикам первый кнут, не слыхала? В детприемнике не бывала? Побудешь. Остригут под нулек, глазок в спальне, воспитательница в милицейской форме, темную косыночку на голову, серый халатик. Унитазики почистишь! Так что подумай хорошенько и рот не разевай, смелая больно. Если мы загремим, то и ты с нами, не отбрыкаешься. Выходи вечером, ты теперь своя. Бить не будем. А комната у тебя — бабушкин сарафан. Ничего, мне нравится…