Энгельс много размышлял о памятнике Марксу. Он представлялся ему сперва в виде колонны из мрамора, потом он стал склоняться больше к тому, чтобы заказать бронзовый бюст. Энгельс опасался, однако, что скульптор не передаст в металле все величие и теплоту души его старого друга.
В семье Маркса категорически воспротивились предложению Энгельса. Элеоноре и Ленхен казалось кощунством заменить чем-либо иным простое каменное надгробие, сделанное Мавром для своей жены, на котором позднее высечены были также имена самого Маркса и его маленького внука. Лондонское кладбище Хай Гейт перенаселено. Памятники, колонны, стелы как бы воюют за каждую пядь земли. Монумент на могиле Маркса решено было не ставить.
Соратники из разных стран просили Энгельса прислать фотографии Маркса. Как-то вечером Энгельс зажег свечи на камине и долго вглядывался в запечатленные на портрете черты Маркса. Он достал альбом и принялся медленно перелистывать страницы, отыскивая фотографии друга. Каждая из них воскрешала в памяти Фридриха картины их трудной общей судьбы. Самые лучшие были засняты в замечательнейшие годы и совпадали с памятными вехами их жизни.
Мавр в 1867 году. Его глаза отражают внутреннюю силу и убежденность. Прекрасный лоб, точно купол совершеннейшего по форме храма Петра в Риме. Густые седые волосы как нимб. Прометей-провидец бросает вызов Зевсу. В этом году был закончен первый том «Капитала».
1872 год. Спокойное величавое лицо с удивительной треугольной линией бровей, крепким носом с подвижными ноздрями, раздувающимися в минуты гнева. И снова человек пронзает взором века. В то время мир, озаренный на миг светом Парижской коммуны, вновь был погружен во тьму, но ничто уже не могло остановить движения истории.
На снимке 1875 года Карл Маркс похож и на Саваофа в Сикстинской капелле и на шейха бедуинского племени. Похудевшее смуглое лицо так же неповторимо красиво и одухотворенно. Горестно-саркастические линии, пролегшие от крыльев носа до подбородка, углубились, стали резче, и заметно состарились руки.
Последний раз Маркс фотографировался после смерти жены. Фридрих не мог без боли смотреть на старика в окладе белоснежных волос, на чужое, растерянное выражение в прищуренных глазах. Горе сломило колосса.
«Лучше небытие, нежели бессилие, медленное умирание, невозможность трудиться. Поверженный недугами гений. Это было бы трагедией», — думал Энгельс.
На следующее утро Фридрих, выбрав лучшую из фотографий друга, вышел в холл. Взяв цилиндр, трость и перчатки, предупредив Ленхен, что уходит, он направился по Риджентс-парк-род до стоянки омнибуса. Энгельс казался совсем еще молодым человеком — широкоплечий, стройный, изящный и легкий в движениях Никто не давал ему его лет. Лицо, почти без морщин, сохраняло ту упругость и четкость овала, которые обычно рано портит равнодушное время. К густой русой шевелюре, к большим спускающимся усам, к бороде, пышной, холеной, с более бронзовым отливом, чем волосы на висках, не прикоснулась седина. Годы придали Энгельсу еще более величия и красоты. Серые глаза его не теряли блеска и легко загорались от смеха либо гнева. Весьма респектабельный, всегда тщательно одетый, педантично чистоплотный, он вовсе не был чопорным, недоступным. Никто не располагал так к откровенности, не воодушевлял, не привлекал к себе, как этот человек с выправкой военного и лицом ученого.
Фридрих Энгельс торопился к Мейолу, одному из самых лучших фотографов Лондона. В его ателье некогда многократно снимался Маркс.
Мастер Мейол, сухопарый, совершенно лысый, тщательно выбритый англичанин с пышными, свисающими вниз рыжими усами, с карими, быстро бегающими глазками, обходился с клиентами если не надменно, то, во всяком случае, весьма пренебрежительно. Но Фридриха Энгельса он уважал, считая его высокообразованным человеком. Он категорически отказывался брать с него деньги за снимки, так как твердо держался правила, которое сообщил Энгельсу с первого же дня знакомства: со знаменитых людей он денег не берет. В былое время приходилось расплачиваться с оригинальным фотографом на другой манер — Энгельс присылал ему рейнландское вино.
На этот раз заказ был необычайно большим: на 20 фунтов стерлингов, или 400 немецких марок. Энгельс просил изготовить по негативу 1000 фотокарточек с изображением Маркса и несколько сот кабинетных портретов в три четверти фигуры. Это был последний, самый лучший снимок, на котором Марке был изображен во всем своем олимпийском спокойствии. Чтобы разом покончить с пререканиями об оплате, Энгельс заявил Мейолу, что заказ делается для одного немецкого книготорговца.
Почти сорок лет Энгельс и Маркс фактически не расставались. Переписка побеждала разлуку, уничтожала для них расстояние. Они знали все друг о друге и достигли той высоты понимания, доверия, духовной близости, когда совершается чудо, человек как бы сбрасывает оболочку одиночества и становится частью другого. Два мозга творят тогда согласно. Это уже не только дружба, но и духовное побратимство — редчайший дар жизни.
Энгельс не перенес бы потери друга, если бы воспринял его кончину как полное исчезновение. Но Карл продолжал для него оставаться живым. Он ощущал его присутствие в себе самом. Мысли Маркса, его творения, общность их дел, открытий, воспоминаний уничтожали в сознании Энгельса боль утраты.
Такая дружба не могла оборваться смертью одного из двоих. Она продолжалась. Сила ее, испытанная во времени и борьбе, и ее суть были в бессмертии.
Энгельс не чувствовал себя одиноким. Маркс был рядом и требовал действий.
Многие годы Фридрих Энгельс служил ненавистному божку коммерции Меркурию, чтобы гений Маркса мог обрести крылья и взлететь, создать такие нетленные в веках творения, как «Капитал», и возглавить Интернационал. Теперь Энгельс обязан был завершить и обработать прерванный труд друга, возглавить борьбу пролетариев за свое освобождение. Энгельсу надо было также отдать людям много своих открытий в естествознании и истории. Когда есть цель, находят силы, чтобы ее достичь.
Для Энгельса часы свиданий с другом были едва ли не самые воодушевляющие. Он победил ими разлуку, разорвал одиночество, радовался жизни, которую всю подчинил одной цели. Перед ним в многочисленных тетрадях, на листах бумаги запечатлелись душа Маркса, его мысли, искания, труд.
Маркс был не только гениальный ученый и воин, он нес в сердце пламя поэта, художника, всегда неудовлетворенного достигнутым, стремящегося к недосягаемым высотам. Как и Энгельс, он поднялся над тщеславием и славолюбием, зная, как мелки такие чувства Оба эти человека принадлежали не только своим современникам, но и будущим поколениям и ощущали ответственность перед теми, кто еще должен был родиться, чтобы сражаться за идею и победить.
Ежедневно до поздней ночи Фридрих работал в архивах друга, и каждый день приносил ему что-нибудь новое. Марксу удалось сохранить почти всю корреспонденцию и материалы, написанные даже до 1848 года. Уцелели полностью не только рукописи их совместных с Марксом трудов, но и переписка. Некоторые бумаги 40-х годов оказались изъеденными мышами, зато все относящееся к пребыванию в Англии осталось в целости и относительном порядке.
В большой плетеной корзине Энгельс обнаружил обширный, написанный от руки архив, относящийся к Интернационалу. Внимание его привлекли также связанные бечевкой тетради. Энгельс стер с них пыль фланелевой тряпкой, развязал шнурок и перелистал одну, другую, третью, четвертую. Это были математические работы Маркса, и среди них рукопись Мавра с новым обоснованием дифференциального исчисления.
Чем больше сундуков, корзин, ящиков открывал Энгельс, тем яснее ему становилось, что Мавр, работая зачастую по 16–18 часов в сутки, лишь незначительную часть написанного отдавал в печать. Энгельс знал, что литературное наследство Маркса велико, но не представлял, сколь оно огромно. Он обнаружил пять различных вариантов рукописей второго тома «Капитала». Наряду с совершенно готовыми к печати частями многие состояли из набросков, кое-что было написано лишь в черновиках. Цитаты из русских, американских, английских источников были выписаны в тетради либо на отдельных нумерованных листах с обязательными пометками, для каких именно глав они предназначаются. Не будь такой массы до конца щ проработанного американского и русского материала, второй том был бы давно издан! Книг и таблиц по одной только русской статистике Энгельс собрал «более двух кубических метров». Маркс не успокаивался, пока не изучал все имеющиеся данные по вопросу, которым занимался. Часть выписок он по своему обыкновению сопровождал многочисленными критическими замечаниями. Они-то и представляли для Энгельса наибольшую ценность, так как помогали воскресить ход мыслей покойного.