На пороге они сталкиваются с кучкой якобинцев в красных колпаках и карманьолах; те узнают прибывших по шарфам и пристально разглядывают их.
Группа якобинцев. Откуда принесло этих псов, членов Комитета? Ба, да это Билло, главарь той подлой шайки, что нападает в Конвенте на нашего Робеспьера!.. И ты посмел явиться сюда, чтобы оскорблять его!
Билло. Пусти!
Якобинцы. Нет, не пущу! Морду разобью! Все кости переломаю!
Мюскадены под предводительством Коллено, которые следили издали за Билло и Колло, прибегают на помощь, расталкивают якобинцев и расчищают дорогу Билло.
Мюскадены. Пропусти их!.. Тебе что, Робеспьер не велел пускать сюда Конвент?.. Может, ты откажешься пустить и Республику? Ведь они хотят послушать Робеспьера, это же честь для него!
Якобинцы. Они хотят сорвать его выступление.
Мюскадены. Робеспьер достаточно силен, он сам сумеет с ними поговорить.
Якобинцы. Ладно, пропусти их! Входи, негодяй. Но если ты только пикнешь, смотри у меня! Сейчас кулаком по башке... Да здравствует Робеспьер! Кричи и ты, скотина: «Да здравствует Робеспьер!»
Билло. Долой тирана!
Негодующие крики, угрозы. Мюскадены освобождают проход...
Колло. Хорошо же ты начал, если пришел мириться, нечего сказать!
Входят.
Занавес поднимается.
КАРТИНА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Зал Клуба якобинцев.
Действие происходит поздним вечером с 8 на 9 термидора (с 26 на 27 июля), около часу спустя после двенадцатой картины. Живописная архитектура монастырского зала якобинцев[15]; направо возвышается трибуна, бывшая церковная кафедра, высокая и узкая, точно клетка; видна только голова и грудь оратора, под трибуной четыре ряда скамей, расставленных вдоль стен, перпендикулярно к зрительному залу. Напротив, с левой стороны, разделенные проходом, еще четыре ряда скамей, расположенных так же. На уровне четвертого ряда — стол и кресло для председателя. Сзади другой стол, подлиннее, для президиума. Зал монастыря — длинный и узкий, под полукруглым сводом. В глубине видна единственная дверь, узкая и низенькая, подходящая скорее для кельи, чем для обширного зала. Робеспьер, стоя на трибуне, читает свою речь, уже произнесенную днем в Конвенте и названную им «Завещание». Слышатся пронзительные, неистовые крики толпы. Робеспьер в больших очках; он поднимает их на лоб во время пауз между периодами, окидывая взглядом возбужденную, взвинченную аудиторию. Его обычная холодность дается ему нелегко; это также и ораторский прием, которым он пользуется в начале речи и при отдельных репликах, как бы окатывая ледяной водой своих разгоряченных противников. У него скорбное, мученическое лицо праведника, которого преследуют нечестивцы. Но временами речь его становится вдруг резкой, язвительной и запальчивой. Он очень скуп на жесты. И потому, когда он изредка к ним прибегает, они тем сильнее волнуют людей, которые слушают его жадно, с открытым ртом, живо на все отзываясь и как бы отражая всю гамму чувств, звучащих в его речи. (В этой восприимчивости толпы, которая, не отрывая глаз от Робеспьера, чутко и бурно откликается на каждое его слово, и состоит основной эффект сцены.) Среди присутствующих Леба, Кутон, Пэйан, Кофиналь и другие.
Робеспьер (продолжая чтение). ...Все объединились против меня...
Толпа. Нет, нет! Не все! Мы с тобой!
Толпа гудит, и этот непрерывный, взволнованный гул вторит словам Робеспьера, словно басы органа или морской прибой, не заглушая, однако, его ясной, отчетливой речи.
Робеспьер. Презренные! Они хотели, чтобы я сошел в могилу опозоренным!
Толпа (возмущенно кричит). Никогда!
Из узкой двери на заднем плане появляются Билло и Колло, проходят между рядами, но, не найдя свободного места, остаются стоять в глубине налево. Робеспьер, скользнув по ним взглядом, как будто не замечает их.
Робеспьер. ...И я остался бы в памяти народа как тиран...
Негодующие возгласы.
Они называют тиранией мою преданную любовь к вам, доверие, которым вы меня почтили, мое нравственное влияние — единственное оружие истины... Что может быть отвратительнее тирании, которая карает народ в лице его верных защитников? Эти чудовища пытаются наложить запрет на самое священное, самое свободное чувство — на нашу дружбу!..
Толпа (в порыве восторга и любви). Друг! Друг! О наш друг!
Робеспьер. ...Это я тиран? Я? Кто же я, которого все обвиняют? Раб Свободы, мученик Республики.
Старая женщина (рыдая). Максимилиан, ты святой!
Робеспьер. Разве я не жертва, разве я не враг преступлений? Эти преступники вменяют мне в вину действия самые законные, чувства самые невинные. Они порицают и клеймят мое ревностное стремление служить вам. Мне все запрещено, вся моя жизнь оклеветана. Отнимите у меня сознание правоты, и я стану несчастнейшим из людей!
Девушки (плача, простирают к нему руки). Не говори так, не будь несчастным, Максимилиан... Ведь мы обожаем тебя!
Робеспьер. У меня отнимают права гражданина. Да что там! Мне не дозволено даже выполнять обязанности народного представителя. Мне запрещают говорить от вашего имени. Мне препятствуют говорить с вами!
Колло (к Билло). Фигляр! Нашел о чем жалеть! Будто нельзя обойтись без его речей!
Билло (перебивая Робеспьера, с огромным волнением, выдающим жестокую внутреннюю борьбу). Робеспьер! Мы не враги тебе!
Робеспьер (подняв на лоб очки, впивается взглядом в Билло и Колло). Посмотрите на этих коварных врагов. Как они умели злоупотреблять моим довернем! Как лукава и вкрадчива была их дружба!
Билло (порываясь говорить). Робеспьер!
Робеспьер. Но вдруг лица их помрачнели, злобной радостью засветились их глаза. В тот час они верили, что их происки увенчались успехом, что им удалось сокрушить меня...
Билло (взывая к Робеспьеру с яростным отчаянием). Мы хотим мира, мы предлагаем единение!
Робеспьер (как бы не слыша). ...А теперь, когда вы встали на мою защиту, они испугались, они снова заискивают передо мной.
Билло (кричит). Это неправда! Я говорю искренне.
Робеспьер. Они стараются выиграть время, чтобы возобновить свои подлые заговоры. Как они презренны и отвратительны!
Толпа. Гадюки! (Указывает пальцами на Билло и Колло.) Вон двое из этой шайки... Раздавим их.
Билло. Я хочу говорить!
Колло. Председатель, дай мне слово!
Угрожающие крики и гиканье заглушают их голоса.
Билло (пробиваясь к трибуне). Робеспьер! В последний раз! Я хочу объясниться. Дай мне ответить!
Его оттаскивают от трибуны и, осыпая оскорблениями, вталкивают вместе с Колло в толпу. Робеспьер притворяется, что ничего не видит.
Робеспьер. Они посягают на мою жизнь! О, я расстанусь с ней без сожаления!
Толпа (простирая руки). Не покидай нас! Останься с нами!
Робеспьер. Опыт прошлого научил меня предвидеть будущее. Стоит ли жить в мире, где коварство неизменно торжествует над истиной, где правосудие — один обман, где самые гнусные страсти берут верх над священными интересами человечества? Какая невыносимая пытка глядеть на чудовищную вереницу предателей, скрывающих свою мерзкую душу под покровом добродетели и даже дружбы! Видя, как неудержимый поток Революции выносит на поверхность вперемежку с добродетелями всевозможные пороки, я содрогался от ужаса при мысли, что в глазах потомства буду обесчещен близостью с этими развращенными людьми. Но теперь я благословляю их слепую ненависть, отделившую меня от них надежной преградой. Они убьют меня!
15
Старинный монастырь якобинцев, где происходили заседания клуба, находился, как известно, близ улицы Сент-Оноре, между Вандомской площадью и церковью св. Роха. — Р. Р.