Прошло пятнадцать минут, и конвейер смерти сделал очередной оборот. Из столовок колонны заключенных потянулись на лагерный плац; навстречу из штабного барака вывалила толпа офицеров с «кусками» — сержантами и старшинами. Впереди важно вышагивал сам начальник, а позади, кутаясь в воротники тулупов, трусили «кум» и начальники отрядов. Начальник, взгромоздившись на трибуну, осипшим голосом заклеймил «предателей» и, пригрозив «стенкой» за невыполнение норм, возвратился в барак к свету и теплу. После него наступила очередь нарядчиков — в их руках были жизнь и смерть заключенных.
«Политическим», как всегда, не повезло. «Придурки» и спецы расползлись по теплым местам: мастерским, складам и лазарету. А «политические», сбившись в колонны, под лай псов и мат караула, прошлепав по плацу «похоронным» шагом, отправились на лесоповал. Черная, пропахшая запахом костра колонна выползла за ворота лагеря, и гигантская гусеница судорожно потащилась по просеке. Едва волоча ноги, зэки добрались до вырубки. Начальник караула, которого за глаза называли не иначе как Волчок, угрожающе сверкая клыками, торопил нарядчика с распределением работ. Холод стоял собачий, и он с другими вертухаями спешил поскорее пригреть свой зад у костра.
Плакидину и еще трем зэкам повезло — им выпало быть кострожогами. Они расползлись по делянке собирать сушняк. Лес оказался старым, вскоре первый костер для караула заполыхал на взгорке. То ли мороз сказался, то ли Волчок сегодня встал с той ноги, но караульные и собаки особо не донимали заключенных и отдали все на откуп бригадирам.
Свой костер кострожоги развели подальше от глаз Волчка. Спичка в руках Ивана сухо треснула, и мох вспыхнул, как порох. Языки пламени жадно облизнули ветки, и утренний полумрак заполз под деревья. Снег зашипел, и клубы пара окутали четыре скрюченные фигуры. Иван жадно вдыхал теплый воздух, в котором смешались запах смолы, черничных листьев, и тянул руки к огню. Его трепетные языки касались отмороженных, изуродованных каторжным трудом кончиков пальцев, а сладковатый дым обвевал задубелую, шершавую, как наждак, кожу лица. Он расстегнул ватник, подставил грудь теплу и, казалось, слился с костром, спасаясь от серой леденящей мглы, что выползала из леса, клубилась за спиной и наваливалась на плечи. Ему было страшно разогнуться и не хватало сил, чтобы встать и снова идти в лес собирать сушняк.
Прошел час. Волчок со своей сворой будто забыл про кострожогов, но тут оживились псы и, развернув морды к просеке, угрожающе зарычали. На тропе появились двое. Впереди бежал заместитель начальника лагеря, за ним трусил сам «кум». Такое случалось не часто. Охрана шарахнулась от костра на посты, а псы приняли стойку.
Волчок, затянув ремень на бушлате, рысью поспешил навстречу. Заключенные настороженно косились в их сторону. Неожиданное появление начальства на лесосеке ничего хорошего не сулило. Они хорошо знали: если сам «кум» выбрался из теплого кабинета, где пас стукачей из «придурков» и лагерной обслуги, значит, жди беды.
Энергично размахивая руками, он что-то прокричал Волчку. Тот на полпути развернулся и еще резвее помчался к сбившимся в кучку кострожогам.
— Задницу ему, что ли, скипидаром смазали? — пробормотал Сергеич.
— Смазали ему, а достанется нашей, — мрачно заключил Иван.
— Похоже, по нашу душу.
Сергеич не ошибся.
— Плакидин, бегом ко мне! — истошно заорал Волчок.
— Эх, Сергеич, накаркал, — тяжело вздохнул Иван и, утопая в снегу, побрел навстречу.
— Ты можешь быстрее, скотина? — взвился Волчок.
— Угомонись, сержант, — прикрикнул на него подоспевший «кум» и незлобно поторопил:
— Давай поживее, Плакидин!
Теряясь в догадках, он с трудом поспевал за «кумом». В конце тропы их ждали сани, и когда они добрались, он распорядился:
— Садись, Плакидин!
Обескураженный Иван плюхнулся на сиденье. Заместитель начальника лагеря взял в руки вожжи и зычно гаркнул. Лошадь с места пошла рысью, и спустя двадцать минут они были у ворот зоны. Часовые без команды распахнули створки, и сани подкатили к крыльцу штабного барака.
— За мной, Плакидин! — приказал «кум» и поднялся на крыльцо.
Сонная жизнь в управлении лагеря была взорвана. В дежурке непрерывно трещали телефоны. Дежурный и помощник осипшими голосами отдавали команды. По коридору носились очумелые капитаны и старлеи, перед кабинетом начальника лагеря они замирали и испуганно жались к стенам. Все говорило о том, что в лагерь нагрянула комиссия. И они, властители жизни и смерти тысяч заключенных, казавшиеся такими важными и значительными, с приездом начальства стали вдруг маленькими, суетливыми и угодливыми.
Плакидина провели в кабинет начальника лагеря. Он впервые видел его так близко. На плацу и трибуне тот казался внушительным и величественным, а тут на Ивана смотрели бегающие, покрасневшие от беспробудного пьянства водянистые глаза; дряблая, покрытая склеротическими жилками кожа мелко тряслась на оплывших щеках. Начальник лагеря был не в своей тарелке и с испугом косился на двух явно не местных офицеров — высокого, атлетического сложения майора и коренастого капитана, напоминающего медведя.
Они не стали слушать доклад «кума» и с откровенным любопытством разглядывали необычного зэка, за которым пришлось лететь из Москвы. Майор поморщился — дым костра и кислый, тошнотворный запах давно немытого человеческого тела заполнили помещение. Его цепкий и тяжелый взгляд прошелся по Ивану. Запавшие щеки, темные глазницы неправдоподобно больших глаз, седая, клочковатая щетина на посиневшем лице и засаленные, свалявшиеся волосы нисколько не напоминали того жизнерадостного здоровяка в дорогом заграничном костюме с фотографии из дела заключенного.
— Майор, а это точно он? — усомнился Крылов.
— Он, он! — засуетился начальник лагеря и прикрикнул: — Плакидин, ты что, язык проглотил?
— Заключенный номер И-2617, статья 58, пункт 1… — начал Иван монотонно бубнить лагерную «молитву».
Крылов снова сверился с фотографией, и все еще с сомнением произнес:
— Вроде как он.
— Других у нас нет, — высунулся вперед «кум».
— А ты что, отец его? — хмыкнул Шевцов.
— Я…
— Заткнись! Не тебя спрашивают!
— Сережа, кончай, время идет, — остановил препирательство Крылов и вытащил из кармана пакет. У «кума» и начальника лагеря от любопытства вытянулись шеи. Крылов достал из него предписание и бросил взгляд вниз листа. Его брови полезли на лоб — под текстом стояла подпись самого Берии. Начальник лагеря заглянул через плечо и обомлел — такого за его службу еще не случалось. Крылов внимательно вчитывался в каждое слово документа, и озабоченность на лице сменилась тревогой. Лагерное начальство, пожиравшее глазами посланца из Москвы, съежилось и, казалось, стало меньше ростом.
В наступившей тишине были слышны лишь треск поленьев в печке, шуршание бумаги и тяжелое дыхание перетрусившего начальника лагеря. Но Ивану было глубоко наплевать на него. Тепло и запах давно забытого настоящего ржаного хлеба кружили голову. Последний раз он ел его в конце сентября. Тогда он удачно сменял шерстяной шарф на шматок сала и краюху хлеба из офицерской столовой.
Крылов прочитал до конца предписание и сунул под нос начальнику лагеря. Тот, увидев подпись наркома, потерял дар речи и распахнутым ртом хватал воздух. Крылову надоело ждать, и он распорядился:
— Ты понял, майор? Мы забираем Плакидина.
— Сережа, куда его такого? Пусть в порядок приведут, — возмутился Шевцов.
— Действительно, такого и мать родная не узнает, — согласился Крылов и зло бросил начальнику лагеря: — Совсем оборзели! Себе морды наели, а людей до ручки довели!
Тот съежился и принялся что-то лепетать про болезни и нехватку продуктов. «Кум» не стал высовываться и благоразумно промолчал, чтобы не попасть под горячую руку москвичей. Крылову надоело выслушивать этот бессвязный лепет, и он приказал:
— Майор, хорош плакаться! Даю полчаса, чтобы привести Плакидина в божеский вид. Отмыть, постричь и накормить. Мы его забираем.