Они добрались до того места, где находилось противотанковое орудие немцев, которое русские захватили в самом начале наступления. Под гусеницами танка образовалось кровавое месиво тел. Русские с воплями разбегались в разные стороны.
— Стой, Метцгер! — приказал Стервятник. Он посмотрел на ССманна, ставшего теперь у него стрелком: — Бронебойным снарядом — огонь!
Бронебойный снаряд просвистел над головами русских, успевших захватить траншеи, оборонявшиеся бойцами «Вотана». Те открыли стрельбу по неподвижному танку, однако им в ответ ударили пулеметы Pz-IV, скосив врагов, как траву. Стервятник заметил, что под таким бешеным напором русские дрогнули. Отбросив всякую осторожность, он выскочил из танка и, невзирая на чудовищно распухшую ногу, стал атаковать Иванов, расстреливая их из своего автомата.
Пять минут спустя наступление неприятеля окончательно «захлебнулось», и он откатился назад, на противоположный берег Дона. На снегу остались лежать триста мертвых тел русских солдат и офицеров. Однако рота унтерштурмфюрера Фика, на которую обрушилась основная тяжесть атаки русских, практически прекратила существовать: в живых остались лишь сам унтерштурмфюрер и двое рядовых. Конец был уже близок…
В качестве основного козла отпущения за неудачи на Восточном фронте фюрер выбрал фельдмаршала Вальтера фон Браухича, главнокомандующего сухопутными силами, и сместил его с этого поста. За ним последовал фельдмаршал фон Бок — фюрер поспешил удовлетворить его просьбу об отставке по здоровью. До этого фон Бок успел проинформировать Гитлера, что не выдерживает напряжения кампании и просит освободить его от своих обязанностей.
Но череда громких отставок мало чему могла помочь. В конце концов, в ставку Гитлера в Восточной Пруссии вылетел генерал-полковник Гейнц Гудериан. Он без всяких околичностей доложил фюреру точку зрения высшего командования армии: необходимо отступить!
Услышав это, фюрер впал в ярость и побагровел.
— Стоит мне только разрешить отступление, и войска будет уже не удержать. А из-за глубокого снега и мороза и отвратительных дорог солдаты во время отступления сначала побросают тяжелую артиллерию, затем вообще все пушки, а потом будут бросать и свои винтовки. В конце концов от армии ничего не останется! Нет, необходимо любой ценой удерживать те рубежи, на которых мы сейчас находимся. Транспортные узлы и пункты снабжения следует защищать, как крепости. Солдаты должны вцепиться ногтями в землю и не отходить! Они должны зарыться в землю и не отдавать противнику ни сантиметра территории!!!
Фюрер впился взглядом в Гудериана. Но знаменитый генерал не испугался и не опустил своих глаз.
— Мой фюрер, — сказал он, — дело в том, что мороз в настоящее время превратил землю в России в камень. Глубина промерзания составляет полтора метра. Никто не способен зарыться в такую землю.
Стоявшие позади фюрера члены его свиты и ближайшие помощники испуганно затаили дыхание. Как мог Гудериан столь непочтительно разговаривать с самим Гитлером?
— Тогда вы должны обстреливать землю из тяжелых минометов, чтобы в ней остались воронки, где могут спрятаться солдаты. Именно так мы поступали во Фландрии в Первую мировую войну.
— Во Фландрии, мой фюрер, земля мягкая, — напомнил Гудериан. — Однако в России все обстоит совсем не так. Когда там взрывается мина, то оставляет после себя след диаметром всего в четыре сантиметра. Я же говорю, земля там стала твердой, как железо. — И, прежде чем фюрер успел возразить ему, Гудериан продолжил: — Если в таких условиях мы начнем вести позиционную войну, то в конечном счете понесем такие же тяжелые потери, как и во время Первой мировой войны. Мы потеряем цвет нашего офицерского корпуса и лучших унтер-офицеров, а такие потери будут невосполнимы!
После слов Гудериана в помещении ставки фюрера воцарилась напряженная тишина. Гудериан видел, как фюрер судорожно стиснул кулаки, пытаясь унять свой гнев. Наконец Гитлер наклонился к Гудериану и мягко произнес:
— Генерал, неужели вы думаете, что гренадеры Фридриха Великого умирали с радостью? Однако король оправданно требовал от них этих жертв. Я также считаю разумным и справедливым потребовать от каждого немецкого солдата, чтобы он положил на алтарь Отечества свою жизнь.
Немецкий фронт начал разваливаться. Перед рассветом некоторые солдаты тихонько выбирались из окопов и уходили в лес. Когда их товарищи просыпались, они обнаруживали, что недосчитались части бойцов. Некоторые вытаскивали из сапог русские листовки, гарантировавшие беспрепятственную сдачу в плен и хорошее обращение, которые они тайно хранили вопреки обещанному за это наказанию в виде смертной казни, и перебегали к русским. Кое-кто поступал и таким образом: засовывал в рот дуло ружья и пальцем босой ноги давил на спусковой крючок. Одно нажатие — и наступал конец страданиям, голоду и холоду.
За два дня до наступления Рождества Стервятник неожиданно обнаружил, что они потеряли связь с пехотным полком, который находился у «Вотана» в тылу. Сначала он решил, что провода просто перебило осколком во время утреннего артобстрела русских. Но когда на позициях «Вотана» так и не появились повара со своей обычной порцией супа из конины и хлебом, он понял, что случилось что-то серьезное. Гейер тут же послал в тыл гауптшарфюрера Метцгера разведать обстановку, хотя и прекрасно понимал, что Метцгер — далеко не храбрец и полагаться на него нельзя.
Через час Мясник ворвался на командный пункт «Вотана» с перекошенным лицом.
— Дерьмо, — бормотал он, — поганые трусливые ублюдки… — Гауптшарфюрер не мог говорить, его всего трясло.
— В чем дело? — резко спросил Стервятник. — Что случилось?
— Они все ушли! — простонал Метцгер. У него был такой вид, словно он вот-вот расплачется. — Взяли и ушли, бросив нас одних на произвол судьбы.
— Вот, оказывается, как обстоят дела, — задумчиво проговорил Стервятник и потер свой огромный нос. — Значит, «Вотан» наконец-то предоставлен самому себе.
В полдень со стороны русских к ним по льду Дона подъехал на коне для переговоров о сдаче упитанный капитан. В руках он держал белый флаг. Офицер с презрением оглядел оставшихся в живых бойцов «Вотана» и на безупречном немецком языке заявил:
— Я прибыл сюда для того, чтобы предложить вашему командиру сдаться.
— Вы — русский, господин капитан? — спросил его Шульце. — Настоящий русский? — Он тщательно маскировал свою издевку.
— Ну конечно, я русский! — рявкнул капитан. — А как вы думали?
— Ну, знаете, господин капитан, — пробормотал Шульце, — вы разговариваете на таком безупречном немецком, что я невольно подумал, что вы — один из немецких эмигрантов… ну, этих евреев.
— Вы решили, что я — жид?! — чуть ли не в ужасе воскликнул капитан. — Да нет же, я — чистокровный русский!
— А, вот, значит, как обстоит дело. — Шульце схватил белый флаг, который привез капитан. — Ну что ж, в таком случае вы можете смело засунуть это себе в свою чистокровную русскую задницу! — Он разломал древко флага и швырнул обломки на снег. — Уезжайте отсюда, мы совершенно не собираемся вам сдаваться! — Шульце ударил коня, на котором восседал русский капитан, и тот помчался назад, едва не выбросив из седла своего седока.
— И передайте своему начальству, капитан, — заорал вдогонку ему Шульце, — что нечего допытываться у бойцов «Вотана», собираются ли они сдаваться. С нами еще далеко не покончено, тоффариш!
Однако Стервятник отлично понимал, что на самом деле конец уже совсем близок. Время роковой развязки неумолимо приближалось.
Вечером штурмбаннфюрер собрал уцелевших офицеров и унтер-фюреров в своем задымленном командном пункте. Он уже принял свое решение. В батальоне осталось всего 45 человек. Они должны были отойти в тыл.
— В полночь мы снимаемся отсюда и отходим, — официально объявил он собравшимся.
Со стороны трех оставшихся в живых офицеров «Вотана» послышались удивленные возгласы. Унтерштурмфюрер Фик, который был тяжело ранен в грудь, но настоял на том, чтобы остаться в строю, с трудом выдохнул: