В результате Франция совсем пала духом. Среди населения и в армии царили уныние и обреченность. А правительство в панике обратилось к царю с просьбой прислать на помощь повыбитым французам русских солдат. Запрашивали аж 400 тыс. человек. Такое количество Николай II и генерал Алексеев посылать отказались. Но и в этом случае союзников в беде не бросили. Было решено направить во Францию 4 бригады по 10 тыс. штыков. Не для пополнения союзных армий нашими воинами, а в большей степени для моральной поддержки. В апреле в Марсель прибыла первая бригада, в августе-сентябре еще три. И цель операции была достигнута. Во французском обществе произошел перелом настроений — наших солдат забрасывали цветами, носили на руках. Кричали:
«Русские с нами! Россия нас не оставит!»
Французский народ вновь воспрянул духом, готов был продолжать войну…
Но уже осенью 1916 г. отношение на Западе к нашей стране стало вдруг необъяснимо меняться. Началось с того, что Франция и Англия, вопреки возражениям нашего командования, сосватали вступить в войну Румынию. Немцы, болгары и австрийцы мгновенно разнесли ее в пух и прах. И русским пришлось спасать еще и румын, растягивая фронт на 600 км. Но французская и британская пресса обрушили шквал обвинений на Россию, обвиняя ее в… предательстве Румынии. Дескать, царь не помог вовремя несчастной «маленькой стране», не послал достаточного количества войск. О том, что именно русские ценой больших жертв и напряжения спасли то, что еще оставалось от Румынии, разумеется, умалчивалось. В общем, закулисным силам, которые готовили в это время удар в спину России, требовалось срочно погасить симпатии к ней, возникшие было в западном обществе.
Не сидели сложа руки и революционеры. Русские части, отправленные за рубеж, несли службу по правилам, принятым во французской армии. Солдатам предоставлялись выходные, периодически они получали отпуска, могли съездить в Париж и другие города. А когда они попадали в тыл, к ним подходили «земляки». Заговаривали по-русски, приглашали зайти домой на чашку чая, на рюмочку водки. И разъясняли, что царское правительство «продало» их иностранцам в качестве «пушечного мяса». Предлагали почитать газеты, где обо всем этом ясно сказано. Естественно, на чужбине, где все незнакомо, «земляки» и их газеты на родном языке вызывали интерес… Результатом подрывной работы стал бунт в лагере Майи, разбушевавшиеся солдаты убили подполковника Краузе. А при расследовании обнаружилось, что среди них давно уже распространяется газета Троцкого «Наше слово».
Между прочим, русские дипломаты и военные представители во Франции неоднократно обращали внимание французских властей на открытую деятельность революционеров и их издания, но никаких мер не принималось. Теперь же случай был слишком вопиющим. Петроград потребовал от Франции ареста Троцкого и экстрадиции на родину, как подданного России. И даже в такой ситуации за Льва Давидовича пытались заступаться видные французские деятели вплоть до министров и депутатов парламента. Сам же он вел себя нагло, заявлял, что его газету подбросили солдатам «агенты охранки». Он и издание «Нашего слова» не стал сворачивать. Очевидно, был уверен, что очередной раз сойдет с рук. 16 сентября 1916 г. 2-е Бюро французской Сюрте Женераль доносило, что он «продолжает русофобскую и пораженческую агитацию при подозрительных обстоятельствах».
Вероятно, в 1915 г. и впрямь для него все обошлось бы, спустили бы дело на тормозах. Но осенью 16-го с усилившейся Россией нельзя было не считаться. И Троцкого все же арестовали. Хотя на родину выдавать не стали. Ограничились всего лишь высылкой из Франции. Но куда высылать-то? После случившегося скандала страны Антанты — Англия, Италия, были для него закрыты. А из-за российского гражданства были закрыты Германия, Австро-Венгрия, Турция, Болгария. Если бы они и приняли его, это означало конец карьеры политика и агента — фактически признание, на кого он работает. Оптимальным вариантом оставалась Швейцария. «Эмигрантская свалка». Троцкий ожидал высылки туда — без всякого энтузиазма. Знал, что там и без него сверх комплекта грызущихся между собой революционеров. И зачем он там будет нужен своим закулисным хозяевам? В октябре он пишет неким «мадам и месье Буэ» (что это за люди, доподлинно не известно):
«Я очень сожалею, что вынужден покинуть Францию, чтобы ехать в Швейцарию, эту маленькую нейтральную дыру… Мы будем там, конечно, находиться в хороших условиях для существования (пассивного!). Но я бы предпочел страну, где делается история… Европа стала слишком тесной…»
И, можете себе представить, его пожелания чудесным образом исполняются! Неожиданно и без объявления причин ему меняют место высылки. Отправляют не в Швейцарию, а в Испанию. Сам Лев Давидович в мемуарах вспоминает, что на границе, в Ируне, французский жандарм начал было задавать ему вопросы, но другой жандарм, сопровождавший Троцкого, сделал коллеге масонский знак. Тот подал ответный знак, и будущего лидера революции мгновенно провели какими-то станционными путями, минуя все таможенные кордоны. Попав в Мадрид, он списывается с оставшейся во Франции семьей — чтобы ехать в Швейцарию. Но тайные пружины продолжают раскручиваться, и из Парижа испанским властям внезапно приходит предупреждение, что Троцкий — «опасный анархист».
По этому обвинению 9 ноября его снова арестовывают. Совсем не надолго, он пишет жене:
«Я провел три дня в тюрьме (в хороших условиях)».
Но результатом второго ареста становится новое решение о высылке. Теперь уже от испанских властей. Причем надо же такому случиться, высылают его… в Америку! Именно по тому адресу, на который он намекал в письме: в «страну, где делается история», «Европа стала слишком тесной». Мало того, Троцкий откуда-то даже точно знает, в какой город он поедет. В телеграмме жене от 12 ноября он указывает, «в Нью-Йорк».
Правда, возникает нешуточная проблема. Лев Давидович остался без денег. Проезд в США стоит дороговато, 3000 франков. Если брать самые дешевые билеты — 1800. А у него, как он сообщает дражайшей супруге в той же телеграмме от 12 ноября, в карманах осталось лишь 130 франков. Да и эти деньги тают — он берет уроки английского языка, рассылает телеграммы в разные страны. В очередном письме жене от 30 ноября он упоминает, что «отправил телеграмму относительно присылки 1000 франков в Париж», что уже телеграфировал в Америку — и «напишу еще раз в Нью-Йорк». Испанским властям подобная волынка, видать, надоела. Приговорили выслать человека, «опасного анархиста», а он, понимаете ли, торчит на их территории, в ус не дует, переписывается со всем белым светом. И проблему чуть было не решили самым простым способом — в телеграмме в Лондон, Чичерину, Лев Давидович жалуется:
«Меня хотели выслать в Гавану на пароходе с уголовниками с „волчьим билетом“ и 30 долларами в кармане».
Но нет, могущественные теневые покровители не бросают Троцкого в трудной ситуации. Находятся заступники, выручая его от поездки с каторжниками. Ему дают возможность дождаться семью. И деньги тоже поступают. 28 декабря на пассажирском судне «Монсеррат» Троцкий с женой и детьми отчаливает в Новый Свет. В своих мемуарах он потом будет утверждать, что плыть пришлось в ужасных условиях, в грязи и тесноте. Но это просто ложь. Американский историк Р. Спенс раскопал список пассажиров, где отмечено, что Лев Давидович и его близкие путешествовали в каюте первого класса. Сохранилась и запись американской таможенной анкеты — там имеется графа, где человек намерен остановиться. Троцкий назвал «Астор», самый дорогой отель Нью-Йорка. А французская разведка в Испании держала его под наблюдением и зафиксировала, кто хлопотал за Льва Давидовича и кто передал ему деньги на дорожку. Этим человеком был… Эрнст Барк. Проживавший в Испании родной племянник российского министра финансов! Любопытная история, правда? Преступника арестовали во Франции, требовали выдать в Россию, чтобы судить, но как-то «само-собой» все складывается совершенно иначе. Прыг-прыг — и в «дамки».