ГЛАВА II
ВОЙНА МЕЖДУ РИМОМ И КАРФАГЕНОМ ЗА ОБЛАДАНИЕ СИЦИЛИЕЙ.
Вражда между карфагенянами и владетелями Сиракуз опустошала прекрасный сицилийский остров уже более ста лет. Оба противника вели войну, с одной стороны, при помощи политической пропаганды, для чего Карфаген поддерживал сношения с аристократически-республиканской оппозицией в Сиракузах, а сиракузские династы — с национальной партией в обязанных платить Карфагену дань греческих городах, с другой стороны, при помощи наемных армий, во главе которых сражались как Тимолеон и Агафокл, так и финикийские полководцы. И не только средства борьбы обеих сторон были одинаковы, но столь же одинаковыми были и те оставшиеся беспримерными в истории Запада бессовестность и вероломства, с которыми она велась с обеих сторон.
В проигрыше были Сиракузы. Еще по мирному договору 440 г. [314 г.] Карфаген удовольствовался третью острова к западу от Гераклеи Минойской и Гимеры и положительно признал гегемонию сиракузян над всеми восточными городами. После изгнания Пирра из Сицилии и из Италии (479) [275 г.] в руках карфагенян осталась самая значительная часть острова вместе с важным городом Акрагантом; во власти сиракузян остались только Тавромений и юго-восточная часть острова. Во втором по значению сицилийском городе на восточном берегу — в Мессане — засел отряд иноземных солдат и удержался там в независимости как от сиракузян, так и от карфагенян. Эти владетели Мессаны были кампанскими наемниками. Нравственная испорченность, в которой погрязали поселившиеся в Капуе и ее окрестностях сабеллы, сделала в течение IV и V веков [ок. 450—250 гг.] из Кампании то же, чем впоследствии были Этолия, Крит и Лакония — всеобщий центр вербовки для тех царей и городов, которые нуждались в наемных солдатах. И появившаяся там под влиянием кампанских греков полу культура, и варварский изнеженный образ жизни в Капуе и в остальных городах Кампании, и политическое бессилие, на которое их обрекала римская гегемония, однако не подчинившая их такому строгому режиму, который совершенно лишил бы их права располагать собою, — все это привело к тому, что молодежь Кампании толпами становилась под знамена вербовщиков; само собой понятно, что такая легкомысленная и постыдная торговля собою имела, как и повсюду, последствием отчуждение от отечества, привычку к насилиям и к солдатским буйствам и склонность к вероломству. Кампанцы не понимали, отчего было не завладеть отряду наемников вверенным их охране городом, если он был в состоянии удержаться в нем. В самой Капуе самниты, а во многих греческих городах луканцы овладевали городами таким же способом. Нигде политические обстоятельства не были более благоприятны для таких предприятий, чем в Сицилии; еще в эпоху Пелопоннесской войны точно таким способом утвердились в Энтелле и в Этне пробравшиеся в Сицилию кампанские предводители. Один отряд кампанцев, прежде служивший у Агафокла, а после его смерти (465) [289 г.] занимавшийся разбоями на свой страх и риск, утвердился около 470 г. [284 г.] в Мессане, которая была вторым городом греческой Сицилии и главным центром антисиракузской партии, в части острова, еще остававшейся под властью греков. Жители были перебиты или изгнаны; их жены, дети и дома были разделены между солдатами, и новые обладатели города — «марсовы люди», как они сами себя называли, или мамертинцы, — скоро сделались третьей державой на острове, северо-восточную часть которого они себе подчинили во время смуты, царившей там после смерти Агафокла. Карфагенянам были на руку эти события, в результате которых сиракузяне потеряли союзный или подчиненный им город и приобрели вблизи себя нового и сильного противника; с помощью карфагенян мамертинцы устояли в борьбе с Пирром, а преждевременный отъезд царя из Сицилии возвратил им прежнее могущество. История не должна ни оправдывать вероломство, с помощью которого они захватили власть, ни забывать, что тот бог, который наказывает за грехи отцов до четвертого поколения, не бог истории. Кто чувствует в себе призвание судить чужие грехи, тот пусть осуждает этих людей, но для Сицилии могло быть спасительным то, что в ней начинала возникать воинственная и связанная тесными узами с островом держава, которая уже была в состоянии выставить около восьми тысяч солдат и мало-помалу становилась способной предпринять своими собственными силами борьбу с чужеземцами, ставшую уже не по плечу эллинам, все более и более отвыкавшим от оружия, несмотря на непрерывные войны.
Однако сначала дела приняли иной оборот. Молодой сиракузский офицер, обративший на себя внимание сограждан и сиракузской солдатчины как своим происхождением из рода Гелона и своими близкими родственными связями с царем Пирром, так и отличием, с которым сражался под его начальством, Гиерон, сын Гиерокла, был призван путем военного избрания к командованию армией, находившейся во вражде с местным населением (479/480) [275/274 г.]. Своим благоразумным управлением, благородством своего характера и воздержанностью он скоро привлек к себе сердца как сиракузских граждан, привыкших к самым постыдным бесчинствам деспотов, так и вообще сицилийских греков. Он отделался, правда, изменническим образом, от непокорных наемников, возродил гражданскую милицию и попытался сначала с титулом главнокомандующего, а потом царя восстановить пришедшее в глубочайший упадок эллинское могущество при помощи гражданского ополчения и вновь набранных более покорных наемников. С карфагенянами, помогавшими грекам вытеснить царя Пирра из Сицилии, сношения были в то время мирными. Ближайшими врагами сиракузян были мамертинцы — соплеменники ненавистных, незадолго перед тем выгнанных наемников, убийцы своих греческих хозяев, узурпаторы сиракузской территории, притеснители и грабители множества маленьких греческих городов. Гиерон предпринял нападение на Мессану в союзе с римлянами, которые в это же время выслали свои легионы против союзников, соплеменников и сообщников мамертинцев по преступлениям утверждавшихся в Регии кампанцев. Благодаря большой победе, после которой Гиерон был провозглашен царем сицилийцев (484) [270 г.], ему удалось запереть мамертинцев в их городе и после длившейся несколько лет осады довести их до такой крайности, что они убедились в невозможности долее защищать город своими собственными военными силами. Сдаться на капитуляцию было немыслимо, так как сражавшихся в Мессане кампанцев несомненно ожидала в Сиракузах такая же смерть под топором палача, какая постигла в Риме кампанцев, защищавшихся в Регии; единственным средством спасения была сдача города или карфагенянам или римлянам, так как и те и другие были так заинтересованы в приобретении этого важного города, что не стали бы стесняться никакими побочными соображениями. Вопрос о том, что более выгодно — отдаться ли в руки властителей Африки или же властителей Италии — оказался спорным; после долгих колебаний большинство кампанских граждан наконец решило предложить римлянам обладание господствующей над морем крепостью.
Момент, когда послы мамертинцев появились в римском сенате, имел чрезвычайно важное всемирно-историческое значение. Хотя в то время еще никто не мог предвидеть всех последствий перехода через узкий рукав моря, но для каждого из участвовавших в совещании сенаторов было ясно, что, каково бы ни было принятое решение, оно будет иметь более важные последствия, чем всякое другое из прежних сенатских решений. Люди строгой честности конечно были вправе спросить: о чем же тут совещаться? Разве могло кому-либо прийти на ум не только нарушить союзный договор с Гиероном, но, только что наказавши со справедливой строгостью регионских кампанцев, принять их не менее виновных сицилийских сообщников в союз и в дружбу с римским государством и избавить их от заслуженного наказания? Сверх того, высказывалось опасение, что такой образ действий не только доставил бы врагам повод для нападок, но и глубоко возмутил бы всех добросовестных людей. Однако и те государственные деятели, для которых политическая честность не была пустой фразой, могли с своей стороны спросить: разве тех римских граждан, которые нарушили военную присягу и предательски умертвили римских союзников, можно ставить наравне с иноземцами, совершившими преступление против иноземцев и, сверх того, там, где никто не предоставлял римлянам права быть судьями над преступниками и мстителями за погибших? Если бы дело шло только о том, кому должна принадлежать Мессана — сиракузянам или мамертинцам, Рим не стал бы воздвигать препятствий ни для тех, ни для других. Рим стремился к обладанию Италией, а Карфаген — к обладанию Сицилией; в то время замыслы обеих держав едва ли простирались далее; но именно по этой причине каждая из этих держав была готова поддерживать вблизи от своих границ промежуточную державу (карфагеняне были готовы поддерживать независимость Тарента, а римляне — независимость Сиракуз и Мессаны), и если это оказывалось невозможным, предпочитала сама завладеть пограничными пунктами, а не уступать их другой великой державе. Когда Регий и Тарент могли попасть в руки римлян, карфагеняне попытались сами завладеть этими городами, и только случайность им в этом помешала; точно так и римлянам представлялся теперь случай включить Мессану в свою симмахию; если бы они не захотели им воспользоваться, они не могли бы рассчитывать на то, что город останется независимым или достанется сиракузянам, а сами принудили бы его отдаться в руки финикийцев. Благоразумно ли было пропустить удобный случай (который, конечно, не повторился бы), чтобы завладеть естественным мостовым укреплением между Италией и Сицилией и обеспечить за собою это владение, оставив там храбрый и вполне надежный гарнизон? Благоразумно ли было, отказавшись от Мессаны, отказываться от владычества над последним свободным проходом, между восточным морем и западным и вместе с тем — от свободы италийской торговли? Впрочем, против занятия Мессаны возникали и иного рода возражения, не имевшие ничего общего с политическою честностью. Наименее веским из этих возражений было то, что неизбежно пришлось бы вести войну с Карфагеном; как бы ни была трудна эта война, Рим не имел оснований ее опасаться. Гораздо важнее было то, что, проникая за море, римляне уклонились бы от своей прежней чисто италийской и чисто континентальной политики; им пришлось бы тогда отказаться от той системы, благодаря которой их предки заложили фундамент для величия Рима, и выбрать иную систему, последствия которой никто не мог предугадать. Это было одно из тех мгновений, когда всякие расчеты откладываются в сторону и когда одна только вера в собственную звезду и в звезду отечества дает смелость схватить руку, протягиваемую из мрака будущности, и идти по ее указанию, не зная куда. Долго и серьезно обсуждал сенат предложение консулов отправить легионы на помощь мамертинцам и все же не пришел ни к какому окончательному решению. Но среди граждан, на усмотрение которых было представлено это дело, было свежо еще сознание могущества, достигнутого собственными силами. Благодаря завоеванию Италии римлянами, точно так же как благодаря завоеванию Греции македонянами и завоеванию Силезии пруссаками, у победителей достало смелости, чтобы вступить на новое для них поприще; формальным предлогом для заступничества за мамертинцев послужил протекторат над всеми италиками, будто бы по праву принадлежавший Риму. Заморские италики были приняты в италийский союз 181 , и граждане решили, по предложению консулов, послать им в помощь войска (489) [265 г.].
181
Мамертинцы были поставлены в такое же положение по отношению к Риму, в каком находились италийские общины; они обязались доставлять римлянам корабли (Cic., Verr., 5, 19, 50) и, как это доказывают монеты, сами не имели права чеканить серебряную монету.