– И хорошо делает, – внушительно сказал Гамбар, который так слился с камнем, что сам стал невидимым. – Если бог начнет нарушать слово, то люди совсем с ума сойдут.
– Правда, правда! Разве хорошо бы было, если б не приехали в Ничбисский лес, хотя гонцам из Носте слово дали?
– Все же спасибо сатане: страшно подумать, вдруг пришлось бы на гладкой земле жить.
– Еще то скажи – под половиной навеса.
– А под другой половиной что было? Старейшие обернулись, к Моле и с настойчивостью вопрошали:
– Что было? Отвечай: мор? пир? Эласа, меласа?[6]
Смущенно поглядев на небо, ахалубанец нерешительно сказал:
– Не знаю, почему тогда не спросили кахетинца, – может, потому, что у него голова на тыкву походила; но, думаю, под другой половиной ничего не было.
Засмеялись старейшие. Хосиа порывисто вскочил, переметнулся на верхний камень, тренькнул, подражая черноголовой сойке, и уже хотел высказать свое мнение о кахетинце, который, очевидно, приехал в гости из страны Дидари (мифической страны лгунов), но под обрывом в сумраке послышался торопливый цокот, и выборные бросились навстречу уже виднеющимся всадникам.
Приятно польстила крестьянам пышность наряда посланцев Моурави. Сияя праздничными куладжами и оружием, Даутбек и Димитрий, соскочив с коней, сперва низко поклонились выборным, потом громко приветствовали: «Победа старейшим!» В ответ также послышалось радостное: «Победа азнаурам!» Десять дружинников, сопровождавших «барсов», тоже спешились и низко склонились перед выборными.
Оглядев воинский наряд пышущих здоровьем ностевцев, Гамбар за всех ответил:
– Победа счастливцам, живущим с Великим Моурави под одним навесом! Говорю я о настоящем навесе, откуда дым из очага выходит. Наверно, многие княжеские деревни не прислали своих выборных, потому что для них неба не хватило, и как над головами у них «ничего», так и в головах «ничего».
Хотя и Даутбек, и Димитрий, а тем более дружинники мало что поняли, но они поддержали дружный смех выборных. Затем все с достоинством расселись на камнях. Один лишь Даутбек продолжал стоять, опираясь на шашку, и после наступившего молчания сказал:
– Вам, цвету грузинского народа, велел передать Моурави приветствие и пожелание долгой и счастливой жизни, вам и вашим семьям! Да непреклонно светит над вашими саклями солнце Грузии! Да зреют в ваших садах и виноградниках плоды, утоляющие голод и жажду! Да красуется над вашими тахтами оружие, отнятое в боях у врага! Победа! Победа, друзья!
Выборные поднялись и восторженно выкрикнули:
– Победа! Ваша! Ваша Великому Моурави!
– Ваша «Дружине барсов»!
– Ваша ностевским воинам!
– Ваша благородной жене Моурави!
– Ваша всем женам-ностевкам, провожающим с песнями мужей на битву!
Потом вновь чинно расселись, и радостное воодушевление, охватившее выборных, сулило Даутбеку и Димитрию успех в деле, порученном им Саакадзе.
Подробно осветив положение Картли, Даутбек не скрыл, что никогда, пожалуй, не было так тяжело, ибо приходится воевать втройне: с чужим врагом, со своими князьями и, что еще хуже, со своим царем, который, вместо того чтобы поощрять Георгия Саакадзе, вождя, избранного картлийским народом, рассыпает перед азнаурскими конями на дорогах и тропах острые обрезки железа. Вот почему сейчас особенно необходимо нерушимое единение вождя с народом.
Первый говорил Гамбар из Дзегви, у которого оказалось кизиловых палочек – то есть завербованных ополченцев – больше, чем у других. Он поднялся, расправил чоху, снял папаху:
– Мы Георгию Саакадзе, Великому Моурави, давно верим. Под его счастливой рукой мы одерживали победы над страшным врагом. Пред его счастливым мечом склонились усмиренные князья. И разве не было времени, когда веселый дым наших очагов говорил о снятии рогаток, об уменьшенной подати князьям? Почему же царь, данный богом, не утвердил деяний друга народа? Мы, выборные от Дзегви, спрашиваем – почему?
– Вы снова можете вернуть счастливое время Георгия Саакадзе, если возьмете оружие и приметесь колотить по башке и по заду чужого врага, потом полтора года по голове своего князя и еще полтора года – кого и куда придется: сборщиков, нацвали и гзири, чтоб не воровали.
Дружный смех встретил предложение Димитрия. На верхних ветках шарахнулась потревоженная птица, забила крыльями, где-то внизу подхватили смех – не то эхо, не то каджи. И задвигались кусты в косматых зеленых бурках.
Вторым, по палочному старшинству, заговорил Пациа:
– Я рядом с Великим Моурави шашку обнажил, как раз была. После жаркой битвы с персами Моурави поцеловал меня в сухие губы… Помню, слезы упали, – молодой был. Потом Моурави ханского коня подарил и его же богатую саблю… вот она на мне… Так разве при первом зове Моурави не брошу очаг и не побегу за ним хоть в огонь?
Говорили и другие выборные от царских деревень: все они готовы покинуть теплые сакли, благословить семьи и бежать по ледникам, через пропасти, через горы и долины навстречу смерти…
– Почему смерти? Навстречу жизни будете вы бежать, – задушевно сказал Даутбек. – Георгий Саакадзе за лучшую жизнь вашу сражался, сражается и еще долго намерен сражаться… И вас призывает стать рядом с ним!..
– Все! Все готовы!
– Можем сейчас на коней вскочить, у кого есть, а у кого нет, еще быстрее помчится.
– Э, э!.. Люди, снова Саакадзе зовет!
– Э, э!.. Хоть сейчас готовы!
Переждав взрыв восторга, Даутбек обещал подробно рассказать Моурави о хорошей памяти картлийского народа, о гордом желании защищать прекрасную, как утренняя заря, родину, о непоколебимом решении сохранить для своих семей очаги с веселым дымом над саклей. Потом Даутбек передал совет Саакадзе готовиться к войне тихо, не возбуждая подозрения не только царских гзири, но и князей, чтоб не заперли своих крестьян в замках. И еще – нельзя воевать без хлеба и вина, нельзя обрекать семьи на голод. Надо быстро собрать и умножить урожай. Хотя Моурави и заботится об этом, все же трудно без помощи народа всех накормить… Коней, сколько сможет, Моурави даст, остальных обещает у врагов отнять… И еще просит Саакадзе непрерывно снаряжать на войну ополченцев: чем больше воинов, тем ближе победа…
Темнота навалилась, словно медвежья шкура. В грудах похолодевших камней путался ветерок. Нетерпеливо пофыркивали кони, смутно видневшиеся между черными стволами. Зажгли костры, потянуло прогорклым дымком. Как искры, взлетали жаркие слова. Дружинники вынули из хурджини целиком зажаренных барашков, белые чуреки, сыр, зелень, бурдючки с вином, сушеные персики и, к удивлению выборных, сложенные в горшочках гозинаки…
Ярко разгорались костры, трещал хворост: окружив огонь, весело пировали воины, предвкушая сладостную победу над кизилбашами, над… всеми врагами! «Ваша! Ваша Великому Моурави, зажегшему костер мести в сердцах сынов Картли!..»
Братские бурки расстелили у входа в Медвежью пещеру, где были укрыты от хищников буйволы и кони. По очереди два ополченца поддерживали костер, оберегая сон остальных…
Ранний рассвет. Радостный гомон птиц, не потерявших за ночь никого из близких, благодарный шелест листьев, упивающихся росою, бледно-желто-розовые блики на верхушках еще не проснувшихся деревьев и свежий аромат цветов…
Торжественно состоялась передача кизиловых палочек для Георгия Саакадзе. Выборные волновались, но Даутбек поклялся, что скорее хан примет кизяк за золото, чем он, азнаур Даутбек, спутает ополченцев. Да сохранит их бог на долгую жизнь! Вынув тонкий нож, он вырезал на одной палочке: «Дружинники от Дзегви», и, к изумлению и восхищению выборных, сорвав с куладжи атласную полоску, связал ею пучок кизиловых палочек. Таким же способом были отмечены и Ниаби, Гракали, Ахал-Убани, Цители-Сагдари…
Прощаясь, Даутбек прочувствованно напутствовал выборных, еще раз посоветовав сочетать осторожность с кипучей подготовкой к войне.
Не преминул и Димитрий напомнить о своем совете. А также усвоить: «Лучше полтора часа прожить с Георгием Саакадзе, чем полтора века с князьями!»
[6]
Непереводимое восклицание из часто употребляемой в грузинских сказках концовки.