Засмеялся тонконогий и процитировал Горация:
Ешьте анчоусы, гренки со шпротами жуйте! А далеко ли до последнего дня, этого никто не знает.
А на улице блоковский революционный ветер.
Во втором часу ночи вышла молодежь во двор от дешевого бутербродного стола. Игоряха, Тамарка, Игоряхина пятнадцатилетняя любовница, Нинка, подруга Тамарки, которая сохла по Валерке Товстых, и пара молодых женатиков Ирка-Юрка. А Валерки с ними не было, завел себе девочку на стороне.
— Ничего, — смеется Игоряха, — проучим его, чтобы обществом не пренебрегал.
У Игоряхи с Валеркой дружба была веселая, вечно они друг другу подвохи строили, шутки разные. А готовились вместе в университет поступать, на исторический.
— Поступим, — говорил Валерка, — национальные кадры нужны. Недаром Ломоносов писал: «Что может собственных Платонов и быстрых разумом Аронов российская земля рождать…»
Остроумный Валерка, но и Игоряха ему уступить не хочет.
— Не горюй, Нинка, мы его отучим к чужим ходить и своими пренебрегать. Мы его в проходном дворе перехватим, где ящики лежат, магазинная тара.
Походили по двору, поежились, пообнимались, слышат шаги.
— Тихо, — шепчет Игоряха, — Валерка идет.
Подкрался Игоряха, едва сдерживая смех, кинулся сзади на плечи Валерке, кепку его ему же на глаза глубоко рывком надвинул, прижал к пустым ящикам и начал часы с руки снимать. Валерка охнул, пискнул как-то, а вся компания за углом рты зажимает, чтоб не расхохотаться… Вдруг Валерка вывернулся, то ли почувствовал слабину нападавшего, то ли часы стало очень жалко, вывернулся и сильно ударил кулаком Игоряху в солнечное сплетение. Упал Игоряха, как подрубленный. Выбежала вся компания из-за угла.
— Ты что делаешь, Валерка! — кричит Нинка. — Он же пошутил.
— Ничего, — говорит Валерка, оглядываясь, — в следующий раз будет знать, с кем и какие шутки проходят. Гангстер какой нашелся. Кто же так грабит…
Наклонилась Тамарка над Игоряхой, а он уже ее не видит. Видит он только ночной купол небесный, звездами усыпанный. Опустились края этого купола как шатер на землю, и меж звезд люди, такие же маленькие, как звезды, усеяли над Игоряхой края ночного небесного шатра.
— Ой, ребята, — кричит Тамарка, — плохо Игоряхе. Пена изо рта с кровью.
Любила Тамарка Игоряху, стихи ему писала:
— Ой, плохо Игоряхе, — кричит Тамарка.
— Ребята, — запинаясь говорит Валерка, — вы ж видели… Не знал я… Он сам сзади… Я ж думал, грабят…
— Чего оправдываться, — кричат ребята, — «скорую помощь» надо.
Кто уж что кричит, непонятно… Побежали на угол — телефон-автомат не в порядке… Побежали на соседнюю улицу — у телефона-автомата вовсе трубка вырвана. Побежали звонить в одну квартиру, не пустили, во вторую — совсем не ответили… Людей можно понять. Ломятся ночью, кричат, а праздники — опасное время… Побежали такси ловить… Это в Москве-то, в праздники, в третьем часу ночи на окраинной улице такси поймаешь… Бегали, бегали…
— Ой, совсем плохо Игоряхе, — плачет Тамарка, — белый весь, и глаза закатились…
— Сажай его мне на спину, — кричит Валерка, — сзади поддерживай…
И помчались по пустым улицам. Как конь скачет Валерка, дышит с надрывом, обхватил болтающиеся ноги Игоряхи, а сзади Игоряху Юрка за спину поддерживает. Руки Игоряхи Валерку словно вожжи хлещут, голова у Игоряхи мотается. Девочки тоже бегут, но поотстали. Проскакали так несколько улиц.
— Стой! — милиция, демобилизованное крестьянство, — давно пятнадцать суток не получали?
— Товарищу плохо…
— С перепою, что ли?
— Нет, несчастный случай… «скорую» надо…
Подбежали девочки.
— Плохо ему, — плачет Тамарка, — помогите…
— Ну как, дружок, — потряс Игоряху за плечо милиционер.
— Так он же мертвый, — говорит второй милиционер.
— Я — я-я-я, — заикается Валерка.
— Снимай его со спины, — говорит второй милиционер, — теперь уж ему спешить некуда.
— Они видели, — заикается Валерка, — он сам… Он сзади напали грабить…
— Поехали в участок, там разберемся.
Следствие было, но до суда не дошло. Свидетели все показали одно и то же. Даже статью 106 Уголовного кодекса применить не удалось: «Убийство, совершенное по неосторожности». Вынесли решение: «Поскольку Каша И. Е., инсценируя нападение, пытался сделать это правдоподобно, поскольку Товстых В. И. мог обоснованно считать, что на него действительно напали, он имел основание для защиты».
Анюта наняла адвоката, Емельян ходил с ломиком, грозился Валерке голову проломить. Но кончилось тем, что Валерка уехал в Ригу и поступил в мореходное училище.
Бабка Полина под трактором погибла, и внук ее, Игоряха, тяжело умер. Страшная смерть — убийство кулаком. И в обоих случаях виновных не нашлось. Где ж их найдешь, виновных в судьбе рода Якова Каша?
Получив телеграмму о смерти внука, лежал Яков на кровати. Никуда не ходил, зарос, потный весь стал, оттого что не умывался, исхудал, оттого что не ел десять дней, а может, и более. По логике ему надо бы тоже умереть. Да какая уж логика в несчастье…
Где-то на двенадцатые-тринадцатые сутки умылся Яков, побрился, пожевал кусок хлеба, ставший сухарем… Жить не хотелось, однако как-то жилось само собой.
Раз слышит он стук в дверь. Отпер Яков. Входит Таращук и с ним еще какой-то незнакомый. Поздоровались.
— Вот, товарищ Каша, — говорит Таращук, — пришла гора к Магомету.
А второй, незнакомый, Таращука урезонивает.
— Ладно, Пантелей Кузьмич. У товарища несчастье. Мы знаем, сочувствуем. Но личные дела партийных не отменяют, а скорее наоборот. Третий раз ваше персональное дело на бюро райкома переносим.
— А вы кто будете? — спрашивает Яков.
— Я представитель райкома Носенко Остап Петрович.
— Садитесь к столу, Остап Петрович, — говорит Яков, — и вы, Пантелей Кузьмич… Чайку попейте, конфеток попробуйте, печенья.
А Яков до этого в сельмаге был и кое-что купил. Садятся партийные товарищи к столу, чай пьют, конфетами и печеньем заедают. И Яков с ними. Выпили по стакану.
— Может, еще хотите?
Выпили по второму.
— Все? — спрашивает Яков.
— Что — все? — на вопрос вопросом отвечает представитель райкома.
— Напились?
— Да, спасибо…
— А теперь вон отсюда!
— Это как же? — растерянно спрашивает Носенко.
— Что ж тут непонятного, — говорит Яков, — если гонят из чужого дома, надо вставать и уходить.
— Ты, Каша, брось, — горячится Таращук, — ты антипартийную линию занял.
А представитель райкома урезонивает.
— Товарищ в нервном состоянии… Хорошо, мы уйдем. Но мы еще с вами встретимся.
— Мы с вами можем встретиться только в винно-водочном отделе трындинского гастронома, — говорит Яков, — эх вы, жиды партийные…
Вот на это обиделись.
— За такие слова партийный билет положите.
— Не ты мне его давал, — кричит Яков, — я из первых стахановцев. Я при Сталине в партию вступил…
Действительно, сильно изменился Яков. Пить начал и по антисемитской части преуспевать, подобно многим несчастным людям.
— Жиды мне в Биробиджане сына моего испортили, Омелю…
И плакал. Как про Омелю заговорит, вспоминает, какие у него младенчиком ручки-пирожки были. И Полину вспоминать стал чаще. Пойдет на мост в Трындино, где когда-то водяная мельница была, стоит, смотрит на воду и молчит. Три часа может так простоять. Курит и молчит.
Но были и радости. Гармата, окончательно уволенный с партийной работы на пенсию, взял пол-литра «Московской», баночку консервов «Килька в томате», полкило селедки и пришел мириться.