В доме была небольшая библиотека, составленная главным образом из сочинений греческих и латинских авторов. Однажды я отправилась туда за книгой, которая понадобилась Джону, и, заглянув случайно в один из ящиков, вдруг наткнулась на связку писем, тех самых, что писала из Уорта своему супругу Констанция. Когда я увидела знакомый почерк, на меня тотчас же нахлынули воспоминания, дорогие и в то же время бесконечно горестные, но с какой болью обнаружила я, что письма даже не распечатаны. Святая душа, покоившаяся ныне с миром, изливала свою любовь и тоску тому, кто самим небом был назначен ей в утешители, а он равнодушно откладывал ее письма в сторону, даже не заглянув в них, даже не распечатав.
Дни проходили на вилле де Анджелис без особых событий. В здоровье брата не наступало перелома к лучшему, но и хуже ему не становилось. Погода была по-прежнему жаркая, хотя вечерами с моря прилетал свежий ветерок и умерял нестерпимый зной. Иногда после заката Джон сидел на балконе, откинувшись на высокие подушки, и смотрел, как рыбаки тянули неводы. В ночном воздухе плыли их негромкие песни.
— На этом месте, Софи, — сказал брат как-то раз, когда мы сидели на балконе, глядя на море, — достославный эпикуреец Поллион выстроил себе знаменитую виллу и назвал ее двумя греческими словами, означающими «Живи без забот», — отсюда и произошло название местечка Позилиппо. Здесь была обитель его отдохновения, здесь он мог забыть обо всем. Но, вероятно, заботы у него были не такие тяжелые, как у меня, поскольку Позилиппо не принес мне отдохновения. Наверное, мне не успокоиться до могилы, а кто знает, что там нас ждет?
Я впервые слышала, чтобы брат говорил о таких вещах и с такой грустью, и мне показалось, что он как-то встрепенулся, будто вправду этими словами напомнил себе, что надо торопиться. Он позвал Рафаэлле и отправил его с каким-то поручением в Неаполь. Утром он прислал за мной раньше обычного и просил, чтобы к шести вечера была готова карета, так как он намеревался поехать в город. Поначалу я пыталась отговорить брата, ссылаясь на его слабость. Но он уверял меня, что чувствует себя бодрее, а ему непременно нужно что-то показать мне в Неаполе. И уж тогда можно будет возвращаться в Англию. Он полагал, что осилит долгую дорогу, если мы будем ехать медленно, делая частые остановки.
Глава XIV
К вечеру, когда мы отправились в Неаполь, с моря поднялся легкий ветерок и принес живительную прохладу после дневного зноя. В коляске для Джона устроили своего рода ложе из подушек, и против ожидания поднялся он на него довольно легко. Я села рядом с братом, Рафаэлле напротив. Спустившись с холма Позилиппо и проехав по побережью, окаймленному дубами и кустами тамариска, мы въехали в город. Всю дорогу Джон молчал, лишь однажды заметил, что у коляски мягкий ход. Когда экипаж катил по одной из главных улиц, брат наклонился ко мне и сказал:
— То, что я хочу показать тебе, быть может, удивит тебя, но ты не должна пугаться. Наверное, это зрелище не для женских нервов, но моя бедная сестра уже столько всего навидалась, что вряд ли придет в волнение из-за безделицы.
Несмотря на то, что брат столь высоко отозвался о моей храбрости, я вздрогнула от его слов. Скрытый в них намек заставил меня насторожиться, и тревожное предчувствие шевельнулось в душе, а как известно, ожидание беды страшит сильнее, чем сама беда. В ответ на мои расспросы Джон ограничился объяснением, что сделал в Неаполе удивительное открытие и теперь хотел бы посвятить меня в него. Между тем мы все дальше удалялись в самую глубину города. Улицы заметно сузились, на них толпился пестрый люд, дома вокруг стали неухоженными и ветхими, все говорило о том, что мы въехали в бедные кварталы города. Пропетляв по узким темным улочкам, коляска повернула на Виа дель Джардино. Хотя, насколько я заметила, брат не давал вознице никаких распоряжений, тот правил уверенно и ехал быстро, как принято в Неаполе, и, судя по всему, прекрасно знал, куда нас везти.
На Виа дель Джардино стояли очень высокие дома и, нависая выступами над улицей, почти касались друг друга. Вероятно, в далеком прошлом здесь обитали если и не аристократические семейства, то весьма зажиточные горожане, и многие здания еще хранили внушительный вид, хотя давно уже были перестроены и заняты беднотой. Мы подъехали к дому, который несомненно знал когда-то лучшие времена и был похож на дворец богатого вельможи. Широкий красивый фасад украшали изящные пилястры и затейливые цветочные орнаменты в стиле эпохи Возрождения. В первом этаже располагались мелкие лавчонки, а выше жили семьи бедняков. Перед входом в одну из таких лавчонок и остановилась наша коляска. Двери ее были заперты, а окна наглухо заколочены досками. Рафаэлле выпрыгнул на мостовую и, достав из кармана ключ, открыл дверь. Потом помог Джону выйти из коляски. Я последовала за ними, и как только мы переступили порог, Рафаэлле повернул ключ в замке, и я услышала, как отъехал экипаж.
Мы очутились в узком длинном коридоре, и когда глаза привыкли к полумраку, я увидела в конце коридора невысокую лестницу, ведущую наверх, и справа от нее дверь в лавку. Медленно пройдя по коридору, Джон так же медленно начал подниматься по лестнице. Одной рукой он опирался на Рафаэлле, а другой держался за перила. Было заметно, что подъем давался ему с немалыми усилиями, он то и дело останавливался, тяжело дышал и кашлял. Так мы добрались до площадки и оттуда прошли в комнатенку, похожую на склад и расположенную как раз над лавкой. В комнате ничего не было, кроме двух-трех сломанных стульев. Оглядевшись, я поняла, что это помещение скорее можно было бы счесть чердаком, — вероятно, в огромной комнате сделали настил, разделив ее на два этажа, и нижний приспособили под лавку. Высокое окно, некогда одно из многих в старой просторной комнате, также разделили пополам, и верхняя его часть освещала чердак, а нижняя служила своего рода витриной лавки. Поэтому потолок на чердаке оказался таким низким, и хотя он сильно пострадал от времени, все же на нем сохранились остатки богатого декора, красивая лепка и висячие орнаменты, характерные для архитектуры XVI века. В дальнем углу чердака виднелось нечто похожее на часть высеченного в стене свода, назначение которого оставалось неясным. Но, как можно было понять по фанерным перегородкам, эта странная огромная комната была разделена не только в высоту, но и в ширину, так что представить ее первоначальный вид было нелегко.
Джон опустился на старый стул и, казалось, собирался с силами. Во мне вновь шевельнулась прежняя тревога, и я немного успокоилась, лишь когда он заговорил тихим неторопливым голосом человека, которому надо о многом поведать и он бережет силы.
— Не знаю, помнишь ли ты, как я рассказывал тебе, что говорил мне мистер Гаскелл по поводу сюиты Грациани «Ареопагита». Он уверял, что она непостижимым образом возбуждает его воображение, и, когда звучала мелодия гальярды, перед его внутренним взором возникала всегда одна и та же картина бала в старинной зале. Воображение уносило его еще дальше, и он описывал, как выглядела эта зала и люди, танцевавшие в ней.
— Да, — откликнулась я, — помню, ты рассказывал.
Когда-то я действительно часто вспоминала картину, представившуюся мистеру Гаскеллу, и хотя уже давно и думать о ней забыла, в это мгновение она четко всплыла у меня в памяти.
— По описанию Гаскелла, — продолжал Джон, — это была вытянутая в длину зала, вдоль одной ее стены проходила аркада, построенная в стиле поздней готики. Заканчивалась она балконом для музыкантов, фронтон которого украшал старинный герб.
Я подтвердила это, добавив, что, помнится, на золотом поле щита была изображена голова херувима, трубящего в три лилии, точно в фанфары.
— Нас тогда удивило, — продолжал Джон, — что видение, которое мой друг считал игрой своего воображения, произвело такое сильное впечатление на нас обоих. Однако это были не пустые грезы. В эту самую минуту мы с тобой находимся в зале, которая чудилась мистеру Гаскеллу.