За вечер они выходили на сцену три раза, и когда Магда, довольная тем, что воспитанницы ее не подвели, дала команду переодеться, Люба обрадовалась: наконец-то она вернется домой, к Мише! Но Магда не отпустила танцовщиц, а велела подсесть за столики к офицерам, указав девушкам, кому к какому столику идти.
Люба попыталась отпроситься домой, но Магда на нее прикрикнула и напомнила, что Ганс очень голоден на женщин. Вздохнув, Люба пошла за столик, за которым сидели три офицера: два из них были в униформе стального цвета — эсэсовцы, а один в обычной, темно-зеленой. Один из эсэсовцев свободно говорил по-русски, он стал расспрашивать Любу — кто она, откуда, сколько ей лет.
Узнав, что ей всего семнадцать, он заулыбался:
— Совсем молоденькая фройляйн Люба — необъезженная кобылка.
— Я не лошадь, чтобы на мне ездить! — сорвалась Люба, уставшая от репетиций, танцев, мечтающая поскорее отсюда уйти. Она уже готова была наговорить колкостей, но в голове промелькнуло: «Миша!» — и она сдержалась.
Немец что-то сказал своим друзьям, и те загоготали, а ей стало обидно — они, наверное, обсуждали ее, как лошадь на ярмарке. Затем немец обратился к ней:
— Мои друзья и я решили сделать тебе подарок — ты сама выберешь из нас того, с кем проведешь эту ночь.
— Я… не… — от услышанного у Любы пропал дар речи.
— Разве Магда тебя не предупредила, что это также входит в твои обязанности? Зато завтра у тебя будет выходной. За эту ночную работу ты получишь дополнительное вознаграждение — марками или продуктами, на твой выбор.
Люба молча отрицательно замотала головой. Офицер улыбнулся, подозвал официантку и что-то ей сказал. Вскоре появилась Магда, по ней было видно, что она немало выпила. Немец с ней говорил по-немецки, чтобы его спутники поняли, о чем идет речь.
— Цыпа, — Магда нависла над Любой, — раз села в лодку, значит плыви!
— Эта лодка не моя, и никто меня не предупреждал!
— А об этом не говорят, все понимают с полуслова. Вон посмотри — Люси уже нет, она ушла в номера, — это здесь, наверху. За час «работы» получит не менее двадцати марок, а ночь такая длинная! Другие девушки тоже долго не задержатся в зале, зато завтра хорошо выспятся, ну а послезавтра снова на работу.
— Я этого не хочу! — природная осторожность покинула Любу, истерика рвалась наружу.
— Не хочешь здесь — не надо. — Магда презрительно скривила губы. — Скажу Гансу, и он отведет тебя в солдатский бордель. Там будешь принимать по десять-пятнадцать за ночь, и без выходных.
— Я домой хочу! — Люба заплакала.
— «Хочу» — здесь нет такого слова. Через полчаса комендантский час, все равно здесь останешься до утра. Не одумаешься — завтра окажешься в борделе. Там будешь петь и танцевать! — И она противно захихикала. — А это очень уважаемые господа офицеры. Не будь дурой — выпей шнапса и выбрось сомнения из головы!
Люба молча опустила голову.
— Господа! Возникло маленькое недоразумение — я вам пришлю другую девушку, а эта негодяйка заслуживает наказания. — Магда обернулась, выискивая кого-то глазами. Затем остановила проходившую мимо столика официантку и приказала: — Найди и приведи сюда Ганса!
Официантка хотела что-то сказать, но, встретившись взглядом с Магдой, опустила голову и поспешила выполнить поручение. Сердце у Любы забилось еще сильнее — оказаться в руках этого вонючего животного, а затем в солдатском борделе?! Она не знала, как поступить.
Офицер, говоривший по-русски, с холодной усмешкой посмотрел на нее, затем переговорил со своими друзьями. Люба увидела, что к их столику спешит Ганс, похотливо улыбаясь.
— Она пойдет со мной, — сказал немец Магде. — Она усвоила урок.
— Надеюсь, она вас не разочарует, герр Штюрнер, — Магда жестом показала Гансу, что он свободен, и тот, явно недовольный, повернул назад.
— Что будешь пить: водку, шнапс, вино или шампанское?
— Ликер «Шартрез», — тихо вымолвила Люба, вспомнив единственный крепкий напиток, который пробовала в жизни.
Штюрнер, озадаченно на нее взглянув, подозвал официантку. Как он и предполагал, этого ликера здесь не было.
— А у меня дома он есть, — неожиданно с гордостью сказала Люба, вспомнив о недопитой бутылке ликера, который они пили перед уходом Ройтманов в небытие.
— Хорошо, пойдем к тебе домой. — Офицер улыбнулся и начал прощаться с друзьями.
Люба, опомнившись, стала говорить, что она ошиблась и этого ликера у нее уже нет, но Штюрнер ее не слушал. «Миша! Там Миша!» Она лихорадочно думала, как поступить, а Штюрнер лениво переговаривался с офицерами, сидящими за столом, те посматривали на Любу и ржали, словно лошади.
Штюрнер встал и пошел к выходу, сделав ей знак следовать за ним.
— Уже комендантский час — опасно выходить на улицу, — предприняла она последнюю попытку уговорить немца остаться в казино. — Здесь есть эти… комнаты.
— Почему ты так волнуешься? У тебя дома кто-то есть? — И он впился в нее пронзительным взглядом.
— Нет никого — я живу сама, — испуганно ответила Люба.
— Хорошо. Я тебя отведу домой, иначе тебя задержит патруль. Ты же хотела попасть домой?
— Да.
— Вот и хорошо. Идем. — И они вышли на улицу. Люба всю дорогу уговаривала себя, что это порядочный немец, который только проводит ее домой и сразу уйдет. Но Штюрнер, проигнорировав ее слабые отговорки, зашел вместе с ней в квартиру. Здесь с ним произошла метаморфоза — неожиданно он одной рукой грубо зажал ей рот, второй выхватил пистолет.
— Издашь хоть звук — голову прострелю, — пообещал он и, держа ее перед собой как щит, обошел всю квартиру, заставляя девушку открывать шкафы, дверцы антресолей, осматривая места, где мог спрятаться человек. Убедившись, что в квартире никого нет, он успокоился, убрал пистолет и повеселел.
— А я, грешным делом, подумал, что у тебя в квартире кто-то прячется — твое поведение указывало на это. Сейчас вижу, что ты просто глупая девочка. Видно, ты девственница?
— Нет. — Люба покраснела. Этот немец ведет себя бесцеремонно и задает такие вопросы! — А где вы так хорошо выучились говорить по-русски?
— Я несколько лет проучился в Ленинграде и хорошо знаю этот город. Ты там бывала?
— Нет. Я в Киеве живу всего год.
— В такой шикарной квартире — разве она не твоя?
— Нет, я работала здесь домработницей.
— А где хозяева?
— Уехали…
— Евреи… Понятно, — догадался Штюрнер и приказал: — Иди прими душ. Хорошенько вымойся и приходи сюда. — И он стал раздеваться.
Люба вновь забеспокоилась — если Миша выполнил ее указание, то находится под этой широкой кроватью. Надо было вывести его в другую комнату.
— А вы не хотите принять ванну, герр Штюрнер? — предложила она.
— Ванну нет, но душ мне тоже не помешает, — согласился немец, пошел в ванную первым и закрылся изнутри.
Люба быстро заглянула под кровать — Миша был там. Приложив палец к губам, велела ему молчать и отвела его в детскую комнату, где он спрятался в шкафу.
После немца в ванную пошла Люба. Она не стала запирать дверь, чутко прислушиваясь, что делает немец — не начал ли он опять рыскать по квартире в поисках спрятавшихся? Быстро приняла душ и, вновь одевшись, вошла в спальню. Немец, совершенно голый, лежал на кровати, откинув одеяло. Увидев, что девушка оделась, он резко вскочил и стал стягивать с нее одежду. Люба не сопротивлялась. Он навалился на девушку и вошел в нее, а она смотрела в сторону, надеясь, что это закончится так же быстро, как это было с киномехаником. Но немец оказался опытным любовником, действовал не спеша, прислушиваясь к ее телу, и в конце концов «завел» ее. На нее нахлынула целая гамма новых ощущений, чуть не доведя до беспамятства. Она уже не владела собой, подчиняясь чувству более сильному, чем рассудок, так долго скрывавшемуся в ней и не проявлявшему себя до сих пор. Ей было так хорошо, как никогда в жизни. Обессилев, она положила голову ему на грудь, стараясь услышать стук его сердца, словно оно могло сказать ей больше, чем он сам.