Изменить стиль страницы

– Товарищ командующий, если вы не доверяете моим врачам, можете с тем же основанием не доверять и мне. К тому, что доложила майор Хабарова, добавить ничего не имею. Извините, там ждут раненые.

Выплюнул цигарку и, не дожидаясь ответа командующего, ушел обратно в операционную…

Все это Анна Мироновна припомнила с такой ясностью, будто события, происходившие без малого двадцать лет назад, совершались вчера. Она поднялась с кресла, осторожно, чтобы не зацепить шнур настольной лампы, обошла бородинский стол и мягким, решительным движением взяла трубку из рук Евгения Николаевича.

– Простите, Сурен Тигранович, ваша фамилия Вартенесян?

– Вартенесян. Да. А это еще кто говорит?

– Товарищ подполковник, я очень рада, что Виктор Михайлович попал в ваши руки. Говорит майор Хабарова. Не помните?

– Не помню. Почему я должен помнить?

– А госпиталь 11730 помните?

– Госпиталь помню.

– Я служила у вас в госпитале 11730.

– Подожди, майор? Начальника штаба армии ты оперировала?

- Я.

– Слушай, а полковник Хабаров, кто?

– Как кто? Это Витя. Мой сын.

- Сын? Слушай, я не понымаю, пачэму ты сидишь у какого-то гэнэрала в кабинэте, морочаешь голову по тэлэфону, а не едешь сюда. Мальчик будэт доволен. Давай, Хабарова, приезжай и скажи всэм начальникам: пусть не мэшают лэчигь твоего полковника. Лэчить мы лучше их умеем. Клянусь! Давай приезжай…

На этом разговор оборвался. Анна Мироновна, несколько смущенная, хотела как-то смягчить остроту вартенесяновских слов, но Евгений Николаевич не дал ей ничего сказать:

– Слушайте, а этот Вартенесян, по-моему, дельный мужик. Он как-то сразу внушает доверие.

– Он бог и волшебник, Евгений Николаевич. Не понимаю только, как это его занесло в наши края?

– Я думаю, что это как раз можно предположить с достаточно высокой вероятностью попадания: характер!

– Пожалуй, – сказала Анна Мироновна и сразу без перехода: – Спасибо вам, Евгений Николаевич, поеду.

– Подождите, надо же сообразить, как вам лучше добраться.

– Не беспокойтесь, Евгений Николаевич, я с машиной.

– Автомобиль, конечно, прекрасная штука, но стоит ли сейчас ехать туда на машине, мама? Дороги неустойчивые, как бы вы не засели, голубушка…

– Проскочим. Еще раз спасибо, Евгений Николаевич.

– Ну, смотрите. Бог не выдаст, свинья не съест. Счастливо добраться. Виктору привет.

Шоссе было черным посередине, припорошенным тонким снежком по краям. Неверное, местами скользкое, как каток, шоссе то сбегало в низины, то вскидывалось на пригорки. Рубцов вел машину расчетливо и осторожно. С Анной Мироновной он почти не разговаривал.

Только в начале дороги, когда Анна Мироновна сказала:

– Мне, право, совестно вас эксплуатировать, Василий Васильевич, но я никак не ожидала, что это так далеко… – Он, не дослушав до конца, перебил:

– Да полно вам, Анна Мироновна. Или мы не соседи? Они были, конечно, больше, чем соседи. Виктор Михайлович искренне любил Рубцова и высоко ценил редкий талант этого немолодого, много поработавшего в авиации человека. Не обремененный излишним образованием – ничего, кроме семилетки, он не кончил, – Василий Васильевич тем не менее умел все: отрегулировать любой двигатель внутреннего сгорания, будь-то самолетный, автомобильный, мотоциклетный или самый маленький подвесной лодочный мотор, – пожалуйста; он мог что угодно сварить, склепать, спаять, склеить; он одинаково храбро вскрывал забарахливший патефон довоенного образца и новейший импортный проигрыватель.

– Мудрый мужик, – говорил Виктор Михайлович и всегда величал Рубцова по имени и отчеству, хотя Василий Васильевич, пользуясь правом старшего, говорил Хабарову "ты", дома звал Витей, а на работе полковником.

Они постоянно оказывали друг другу всякие услуги, их отношения были отмечены множеством знаков искреннего внимания. То Хабаров дарил Василию Васильевичу ко дню рождения какой-то уникальный набор надфилей, упакованных в футляр, больше напоминавший готовальню, чем коробку для слесарного инструмента. То Рубцов собственноручно изготовлял для Виктора Михайловича такие орденские планки, что едва ли хоть один Маршал Советского Союза мог похвастать чем-либо подобным…

Впрочем, обмен шел не только в сфере, так сказать, материальных ценностей. И Виктору Михайловичу случалось обращаться за советом к Василию Васильевичу, и Рубцову – прибегать к помощи Хабарова.

Василий Васильевич умел очень точно, иногда уничтожающе охарактеризовать человека. Ошибался он редко.

Так, об одном из хабаровских коллег Рубцов сказал:

– Обширный мужчина, но учти, Витя, это – сплошная гидропоника. Остерегайся! – И оказался прав.

Узнав стороной о разногласиях Хабарова с Угловым, Василий Васильевич заметил:

– Не лягай его, Витя. Алексей Иванович не злоумышленный, просто пружина в нем без тормоза. Он и сам не знает, куда хлобыстнет…

Рубцов всегда недолюбливал Киру и, когда стало известно, что Хабаров расстался с женой, прокомментировал это событие в своей семье так:

– Слава богу, пронесло. Попугай журавлю не пара. Журавль – птица верная, а попугай так, один интерьер…

Впрочем, по натуре своей Рубцов был немногословен и сейчас на коварном, скользком шоссе не лез к Анне Мироновне с успокоительными разговорами, а просто делал свое дело: вел машину, вел аккуратно, расчетливо и спокойно.

Анна Мироновна, глядя на черно-белую неуютную дорогу, думала о детях. После короткого телефонного разговора с Вартенесяном она несколько успокоилась, хотя сообщение о переломах Виктора никак нельзя было считать успокоительным. Но, во-первых, теперь наконец появилась ясность и, во-вторых, она знала: Витя в хороших руках.

Она думала о детях.

Может быть, это странно, но к дочери Анна Мироновна относилась совсем не так, как к Виктору. Конечно, любила, переживала за нее, болела ее болями и все-таки…

В детстве ребята часто ссорились. Задирала всегда младшая Аза. И Виктору постоянно говорили:

- Уступи, она маленькая.

Виктор злился, уступал неохотно и при первом удачном случае старался взять реванш.

Росли ребята в одинаковых условиях и тем не менее были совершенно разными. Если им приносили конфеты, Витя через пять минут все раздавал приятелям, стоило ему увлечься чем-нибудь посторонним, мог забыть про сладости. Аза съедала одну конфету, вторую – оставляла на вечер, третью – на потом. Нет, она не была жадной, но в ней прочно гнездилась расчетливость…

Витя легко забывал детские обиды. Аза ничего не забывала.

Уже взрослым человеком, замужней женщиной, она поразила Анну Мироновну, сказав ей однажды в сердцах:

– Ты думаешь, я не помню, как ты еще в третьем классе отняла у меня коньки? На целую неделю отняла…

И Анна Мироновна вспомнила: действительно, был такой случай. За какие-то ребячьи проступки она запретила дочери брать коньки и заперла их в шкаф.

– Но когда это было, Азочка!

– Какая разница когда? Важно, что было…

Василий Васильевич сбавил скорость. По низине шоссе перемело поперечными наносами, машину нещадно подбрасывало и водило из стороны в сторону.

– Устали, Василий Васильевич? – спросила Анна Мироновна.

– С чего? Не я ее, она меня везет, – и похлопал рукой по баранке. – Лучше скажите: вам не холодно, Анна Мироновна?

– Нет. Печка хорошо греет.

И они снова замолчали, и Анна Мироновна вернулась мыслями к детям.

Хотя Виктор и был четырьмя годами старше Азы, он никогда не занимал в семье положения старшего брата.

Кажется, Виктор учился уже в десятом классе, ссорились в ту пору ребята реже; случалось, Виктор помогал Азе готовить уроки; иногда Аза делилась с Виктором своими секретами. И вот однажды Анна Мироновна услышала примерно такой разговор:

– И, по-твоему, я должна была ей уступить? Да?

– Из-за таких пустяков, Азка, не стоило вообще горячиться, тем более что ты все равно ничего не могла доказать…

– Как пустяки? Я принципиально, понимаешь, принципиально не пойду к ней кланяться…