Когда государь умер, Растреллий снял с него гипсовую и восковую маску. Из воска и дерева изготовил персону с внутренним механизмом, чтобы могла вставать и делать жест. Персону поместили во дворце, но Екатерине стало неуютно: «От него несмелость, глотать за обедом он мешает». Не хотела слышать и попугая с голосом хозяина. Из попугая набили чучело и отправили куншткамору. Туда же отвезли персону. «Его свезли в куншткамору ночью, чтобы не было лишних мыслей и речей». К нему не пускали, но когда Меншиков и генеральный прокурор Ягужинский поругались и подрались, Ягужинский пришел к персоне, плакал и жаловался на Меншикова. На другую ночь случилось событие: небо окрасилось краской и грянул залп, потом другой, потом ещё и ещё. Ударили в набат... Народ побежал из города. А Екатерина хохотала, потому что было первое апреля, и это она подшутила, чтоб все ехали и бежали кто куда. Такой обычай у знатных особ во всех иностранных государствах, первого апреля подшучивать: «Уже два месяца прошло с тех пор, как хозяин умер, да и зарыли уже его с две недели. И траур был снят».
«Восковую персону» критики 30-х годов встретили враждебно — автора упрекали в отсутствии социально-исторической позиции. Типично высказывание Бориса Вальбе: «Тщетно здесь искать социального содержания, борьбы классов и общественных групп. Всё здесь преследует одну цель — стилизацию и только». Лев Цырлин выпустил книгу «Тынянов-беллетрист» (1935), где писал, что «исторический пессимизм писателя, дополненный историческим нигилизмом», превращает живых людей, делавших историю, в «восковых персон», а историческую эпоху — в «тесную куншткамеру». Неудачу автора он объясняет его философией: «Философия повести — философия скептическая, философия бессилия людей перед лицом исторического процесса. И даже мощная личность вождя-реформатора... разве и она не оказалась в конце концов только восковой персоной?»
К советским критикам присоединился эмигрант. В 1931 г. Владислав Ходасевич написал статью, в которой подверг разгрому «Восковую персону». Он указал на чрезвычайно слабую общую фабулу[285] повести. Она составлена из трех фабул; связь между ними чисто механическая. Общая фабула незанимательна: читатель забывает о первой фабуле, читая вторую, и о второй фабуле, следя за третьей. Причина — в том, что «Тынянов лишен дарования... Он неизобретателен». Ходасевич задаёт вопрос: «Зачем, в конце концов, написана повесть Тынянова?.. Исторические повести пишутся не ради отрывочного воскрешения бытовых или языковых частностей... Что хотел объяснить или открыть своей повестью Тынянов?» И отвечает: «Кое-какие следы исторических размышлений у Тьшянова как будто можно найти. Но они вовсе не любопытны и, главное, чуть намечены... Поэтому не случайно и даже как бы приобретает некое символическое значение лишь то, что в центре повести стоит не Петр, а его "восковая персона"».
Ходасевич прав — общая фабула в повести едва заметна (её заменяет общность стиля). Но Тынянов далеко не бездарен. Лучшее свидетельство — многолетний успех у читателей. «Восковую персону» нельзя назвать неудачей писателя. Виктор Шкловский даже считает, что Тынянов «написал лучшую свою книгу», правда, добавляет: «Но разве петровская эпоха это только кунсткамера в спирту?» И в другом месте: «А между тем у Тынянова так хорошо умирает Пётр, так хорошо начинается большой спокойный роман. И так обыкновенно кончается всеми своими необыкновенностями». Здесь Шкловский неправ: у Тынянова Пётр умирает плохо, т.е. неверно: думает о десятках вещей — важных и ничтожных, таких как тараканы. Не думает лишь о Боге. Ни разу не вспомнил. А человек был верующий. Подлинный Пётр не мог умирать без мыслей о Боге. Слишком не любили в 30-е гг. писать о божественном в Стране Советов.
Есть другое важное искажение. Восковую персону отвезли из дворца в Кунсткамеру не через месяц, а через 7 лет после смерти Петра (1732)[286] и через 5 лет после смерти Екатерины I (1727). Вряд ли Екатерина любила супруга (она ему изменяла), но почитание покойного императора было высочайшее, и Меншиков — реальный правитель России, — даже не помышлял об отправке персоны в музей.
С середины 30-х гг. новый хозяин восстановил почитание хозяина старого. С тех пор в СССР не издавали книг, осуждающих или резко критикующих Петра Первого. Антипетровская литература печаталась либо в зарубежных издательствах, либо домашним способом в самиздате.
6.7. ПЁТР I В СОВЕТСКОЙ ПАТРИОТИЧЕСКОЙ МИФОЛОГИИ
Пётр, Сталин и «товарищ граф». Отношение к Петру резко изменилось в первой половине 1930-х гг. Если в 1920-е гг. большевики отрицали преемственность между Советским Союзом и царской Россией, то теперь Сталин такую связь усмотрел и начал её утверждать в советской идеологии. Поворотом считают постановление ЦК ВКП(б) и Совнаркома СССР «О преподавании гражданской истории в школах СССР» (1934), однако первый звонок раздался раньше. Прозвенел он на генеральной репетиции пьесы Алексея Толстого «На дыбе» на сцене 2-го МХАТа 23 февраля 1930 г. Генеральная репетиция в сталинское время имела решающее значение для судьбы пьесы, а то и для постановщика с автором. На репетиции обязательно присутствовали ответственные за театр партийные чиновники, сотрудники ГПУ-НКВД и эксперты — литературоведы из «красной профессуры». Иногда приезжали высшие лица партии: для них были отведены правительственные ложи. На генеральной репетиции пьесы «На дыбе» присутствовал сам Сталин.
В конце спектакля, когда Пётр ещё умирал, Сталин встал и вышел из ложи. Главный режиссёр театра и постановщик пьесы Иван Берсенев побежал его провожать. Они поговорили в фойе, и Сталин отбыл. Ранний отъезд вождя был всеми понят как провал пьесы. По окончании спектакля на сцене установили стол для президиума и трибуну — началось разбирательство. Выступать записались человек сорок «красных профессоров». Ораторы дружно требовали запретить пьесу и привлечь к ответственности членов комиссии, допустивших постановку. Берсенева обвиняли в героизации Петра и пропаганде монархизма; восхищались мудростью товарища Сталина, сразу разглядевшего контрреволюционность спектакля. На одиннадцатом ораторе Берсенев попросил слова «с внеочередным заявлением». Не поднимаясь на трибуну, он сказал, что рад критике, ибо в споре рождается истина, а он не сомневается, что будут и положительные суждения; по крайней мере одно ему известно:
«Час тому назад товарищ Сталин в беседе со мной высказал такое свое суждение о спектакле: "Прекрасная пьеса. Жаль только, что Пётр выведен недостаточно героически"».
Граф Алексей Николаевич Толстой, автор пьесы «На дыбе», в творчестве о Петре прошёл несколько этапов. В 1918 г. он опубликовал рассказ «День Петра», где показал царя кровожадным зверем. Тогда Толстой ненавидел не только Петра, но и большевиков. В том же году он бежал из «совдепии» сначала в Одессу, потом в Париж, а оттуда перебрался в Берлин. В 1923 г. он вернулся в СССР с убеждением, что жалкая жизнь писателя-эмигранта ему не подходит и следует поладить с большевиками. Дальнейший путь Толстого есть путь компромисса большого писателя с властью: отдача таланта на службу советскому правительству и ответное признание заслуг «товарища графа» Сталиным. За благоденствие и славу Толстой платил готовностью писать, следуя указаниям вождя. В первую очередь это касалось работы над образом Петра I.
В пьесе «На дыбе» Пётр — преобразователь, гигант, меняющий облик страны. Но он одинок — один тянет в гору, а под гору тянут миллионы, в их числе соратники и близкие. Его предаёт сын, изменяет любимая жена. В финале Пётр в агонии, за окном буря топит любимый фрегат, море затопляет город. Последние слова умирающего: «Да. Вода прибывает. Страшен конец». Спектакль успешно шёл, но автор продолжал переделывать пьесу, стремясь исправить «недостаточную героичность» Петра. В 1938 г. Толстой представил третью редакцию пьесы, назвав её «Пётр Первый». В финале Пётр празднует победоносное окончание войны и присвоение ему звания отца отечества. «Суров я был с вами, дети мои, — говорит он соратникам. — Не для себя я был суров, но дорога мне была Россия... Не напрасны были наши труды, и поколениям нашим надлежит славу и богатство отечества нашего беречь и множить. Виват!» Пушки, трубы, крики.
285
Фабулой называется совокупность событий, связанных между собой, о которых сообщается в произведении. Фабуле противостоит сюжет: те же события, но в их изложении, в том порядке, в каком они сообщены в произведении (Томашевский Б.З. Теория литературы. (Поэтика) Л., 1925. С. 137).
286
А.Н. Сахаров (ред.). Екатерина I. M: АРМАДА, 1994. С. 204, сноска 191.