ВЕНЕРА. В нем два лица – и два здесь мертвеца! Или от слез двоится образ милый? О бедный мир, ты свой утратил клад! И кто теперь восторг в тебе пробудит? Цветы милы, так свежи их цвета, но с ним навек погибла красота! (Падает у тела Адониса навзничь, измазав лицо кровью, приподнимается.) Адонис мертв, так вот вам прорицанье: печаль в любви таиться будет, ревность сопровождать начало и конец любви и горе – радости сильней. И все ее сочтут обманной, бренной, грехом и похотью, причиной ссор влюбленных до убийств, до войн и смут. Раз губит Смерть моей любви расцвет, не будет счастия любви на свете.
Сэр Томас с недоумением:
– О чем она толкует?
Графиня с сарказмом:
– Да о веке христианском, в котором мы живем.
Венера вдруг склоняется, срывает цветок, расцветший, пока она оплакивала Адониса.
ВЕНЕРА. Цветок мой, сын прекрасного отца! Здесь на груди увять тебе придется, наследник ты, владей по праву ею!
Венера устремляется прочь, но тут же Молли возвращается назад, недаром два лица, два мертвеца двоились в ее глазах: Адонис превратился в цветок, Уилли лежал на земле, окровавленный, без движения, без дыхания. Кабан-то, она знала, она видела, был настоящий, отнюдь не актер в лохмотьях, как следовало.
Молли оглянулась в ужасе. Тут зрители подбежали к ней и тоже застыли в ужасе.
ГОЛОСА. Уилли умер? Мертв? Истек он кровью, возможно, от случайной раны… Ужас! Ужас!
Но тут проносятся звуки флейты и трубы, сопровождающие явление Оберона и Титании со свитой из фей и эльфов.
Хор фей оплакивает Уилли, эльфы убирают тело юноши венками и гирляндами из цветов, Титания все о чем-то умоляет Оберона, винясь в своем увлечении другом умершего, которого он нарочно превратил в девушку; наконец Оберон уступает и всех погружает в сон, с пробуждением от которого происшествия двух ночей все будут вспоминать, как сон.
ГОЛОСА. О чем они? То танец? Заклинание?
ОБЕРОН. Вы все сейчас заснете, и эльф в ночном полете вернет вас до утра, как было и вчера!
ГОЛОСА. Мы засыпаем? Уж проснулись. Сон!
Уилли оживает, сейчас видно, как он влюблен в Молли, и та не нарадуется на него.
Все воспоминают происшествия ночи, как сон.
Генри радостно:
– Уилл, друг мой, какие тут актеры! Без волшебства не обошлось, я знаю.
– А где ваш паж?
– Мне говорят, уехал. То есть Вернон, решив, что я влюбился в ее кузена вмиг, как ты в Уилли. Сонетами твоими я смутил ей душу, и она в сердцах сказала, в досаде, что обман ее раскрылся…
– Так паж ваш – волшебство или интрига?
– Не знаю, что сказать. Во всем уверюсь, когда увижусь с нею в Виндзоре, куда явиться получил приказ.
– От королевы? Или от Вернон? Паж был ее посыльным, как Амур?
– Интрига обернулась волшебством?
– Чудесные усилия любви.
– Как жаль, прошли две ночи сновидений. Ах, ничего чудеснее не помню! Проснулись мы с последним днем весны.
– Тут и конец моей весенней сказки.
Показываются Молли и Уилли, оба вне себя от радости.
Молли смеясь:
– Как мы играли?
Уилл восторженно:
– Ты ослепительна, как солнце!
Уилли в упоении:
– Солнце любви!
Глава пятая
1
Виндзор. В парке, где прогуливаются дамы, граф Эссекс замечает графа Саутгемптона, вышедшего из дворца.
Граф Эссекс снисходительно:
– Генри! Я знаю, тебя по приказанию королевы привели к лорду Берли. Мне сказала моя кузина Элси.
Генри взволнованно:
– Я не видел ни Элси, ни королевы. Но я был готов к разговору с лордом Берли. Я заявил, что в создавшейся ситуации с его внучкой нет моей вины. Помолвка была мне навязана, когда я был еще слишком юн. Теперь, когда я возмужал телом и душой, подчиняться чужой несправедливой воле не позволяют мне честь и достоинство личности, чем гордится наш век.
– Прекрасно сказано.
– «Да, я вижу, – усмехнулся лорд, – век наш заразил тебя опасным вольнодумством. Что ж. Вот причина для расторжения помолвки. Но это тебе не обойдется даром».
– Тауэр?
– Я тоже так предположил, а он: «Боюсь, Тауэра ты не минуешь. Но пока – за расторжение помолвки – ты заплатишь неустойку в 5000 фунтов».
Граф Эссекс с удовлетворением:
– Хорошо. Это победа, мой друг.
– 5000 фунтов! Я до сих пор обходился крохами.
– Не считай, что это много, вероятно, лорд Берли округлил твое состояние на большую сумму. Но это между нами.
Генри усмехается:
– Я свободен? «Нет, – заявил лорд, – не прежде, чем заплатишь неустойку и твоя невеста не выйдет замуж за более достойного, чем ты».
Граф Эссекс взрывается:
– Это ей на приданое? Каков первый министр королевы! Я к ней! Я к ней! Я выведу Берли на чистую воду.
– Граф, ради Бога. Лорд Берли говорил со мной от имени ее величества. Я в Лондон, чтобы не наделать здесь глупостей.
– В Лондоне снова чума.
– И театры закрылись?
– Да.
– В таком случае, я возвращаюсь в Тичфилд. Мы там, граф, проводим время превосходно, благодаря затеям Шекспира.
– Передай ему… Если от его поэмы «Венера и Адонис» молодежь без ума, мне больше нравится «Обесчещенная Лукреция». Там мифическая Греция, а здесь Римом пахнет.
– Вы правы!
– Поэт вас прославил, Генри.
– Это его слава. Он первый поэт Англии и мой друг…
– Любовь которого к вам беспредельна! Это фраза из Посвящения.
– Это его душа беспредельна.
– Генри, не увидевшись с королевой и с Элси, ведь ты не уедешь. Идем!
2
Тичфилд. В беседке граф Саутгемптон и Шекспир. Гости, пользуясь хорошей погодой, прогуливаются в парке. Среди них Молли и Уилли, которые прохаживаются быстро, как дети, на виду у всех и как бы наедине.
Уилли, сорвав ветку:
– Не знаю, как же быть нам с ним?
Молли рассеянно:
– С кем это?
– О, Молли!
– А никак.
– Но он…
Молли рассмеявшись:
– Что он? Он пел любовь, что нас свела. Чего еще ты хочешь?
– Ах, ничего на свете, как любви твоей!
Он бросает ветку в ее сторону, которую она легко схватывает на лету.
Молли, снижая голос:
– Все это хорошо лишь в тайне, иначе грех, огласка и разлука неминуемы, как смерть. Помни об этом.
– Готов я к смерти, но в твоих объятьях.
– О, нет, живи, иначе свет померкнет в моих глазах, как у старости. С тобой я снова юность обрела, утерянную замужеством.
– Как Шекспир с тобой?
– Как и с тобой.
– Как близнецов, подменял он нас и в жизни, и в сонетах. Разве нет?
– Пока не свел, утратив враз меня с тобой. Пусть сам винит себя.
– Но как признаться?
– Я говорю, никак. Никто не должен знать.
– А молва?
– «Прекрасное обречено молве».
– Это из сонета?
Молли, рассмеявшись не без гордости:
– Который ты присвоил, а посвящен-то мне!
– Ничего не просвоил. Я знаю, я был всего лишь маской твоей для света и с тобой сроднился так, что нас не различить.
– Но могут разлучить.
– Увы! Разлука неизбежна. Тем отрадней всякий час, когда я вижу тебя, и всякий миг свиданья. Когда?
– Как знать! Вообще мне не до веселья. Шекспир – насмешник, он меня ославит, да и тебя.
– Нет, нет, он нас любит. Он скажет: