Пока в Кяхте готовилось его снаряжение, он успел съездить по поручению Карпинского на Ямаровский минеральный источник. Там, в долине реки Чикоя, природа была куда приветливей и красивей, чем на мрачных берегах Лены и Витима.
Он исследовал геологию окрестностей источника и с любопытством присматривался к населению. По Чикою жили казаки Забайкальского войска, русские, но похожие на монголов. Издавна осев здесь, они часто женились на бурятках. Народ был живой, способный. Но особенно заинтересовали его «семейские». Так здесь называли староверов, когда-то выселенных в эти места из-за Урала. У них запрещались водка и табак. Жили в крепких чистых домах, большими семьями — отсюда и прозвание. Сыновья, женившись, не уходят от отца, хозяйствуют вместе. В иных семьях за стол садится ежедневно сорок-пятьдесят человек. А люди, как на подбор, рослые, сильные, белозубые... Таких «добрых молодцев» и «красных девиц», пожалуй, только здесь и встретишь.
Он осмотрел минеральный источник, решил, что курорт организовать здесь стоит: красивые окрестности, насыщенная углекислым газом вода... Хорошие места для отдыха и лечения.
Довольный этой приятной поездкой и удачной охотой, он вернулся в Кяхту и был огорошен депешей из Восточно-Сибирского отдела. Сообщали о смерти Черского на Колыме.
Вот и кончились странствия Ивана Дементьевича! Недаром он казался таким усталым! Обручев тут же написал некролог по памяти, книг Черского в Кяхте не было, и отправил его в отдел вместе с отчетом об осмотре Ямаровского источника.
Поздно уснул Владимир Афанасьевич в эту ночь. Нечего скрывать от себя — тревожно за Лизу с малышами... Но впереди Монголия, Китай, вожделенная Азия!
На рассвете его разбудили. Начался поход.
Сосновые боры в равнинах, густые, мрачноватые... Запах смолы, зеленый рассеянный свет... Потом по речным долинам вверх, через голые хребты и опять вниз... Через реки вброд. На каждом перевале опознавательный знак, приношение горным духам — «обо» — груда камней и воткнутые в камни палки с флажками. А флажки — то обрывки тряпок, то пучки конского волоса, то шелковые шарфики, смотря по достатку или благочестию путника.
Пробуждение на заре, завтрак, кормежка коней... Долгий дневной путь. Двуколки с вещами медленно ползут по дороге, а Обручев с Цоктоевым верхами, то обгоняя обоз, то отставая. До обеда немало обнажений пород осмотрено и описано, собраны образцы... В полдень — отдых. Но палаток не раскладывают. Наскоро кипятится чай, вынимаются холодные закуски. Лошади пасутся, пока люди отдыхают. Потом снова путь до вечера. Тут уже ставятся палатки, варят ужин. Обручев делает записи в дневнике, чертит карты... Спать ложатся рано, завтра вставать с солнцем...
В этом путешествии Владимир Афанасьевич впервые ведет подробные записи в дневнике. Прежде, полагаясь на свою память, он довольствовался записными книжками. Но хотя память превосходная, все же при составлении отчетов всякий раз начинались затруднения. Одно записано слишком кратко, интересные подробности уже нечетко вспоминаются, другое плохо понятно ему самому, третья запись стерлась, и буквы едва можно разобрать. Нет, только ежедневная подробная расшифровка в дневнике всего отмеченного днем в записной книжке, когда впечатления еще свежи, сохранит полностью весь добытый материал. К тому же дневник лежит во вьюке и путешествует более безопасно, чем книжка. Она может и потеряться и подмокнуть при переправе через реку...
На девятый день путешествия, перевалив через хребет Тологохту, увидели Ургу[10]. Собственно, Урга представляла собою два города — монгольский и китайский. А между ними в степи стоял дом русского консульства. Там и поместилась экспедиция.
Здесь нужно было заново снаряжать караван для дальнейшего путешествия. Предусмотрительные и заботливые Лушниковы и тут помогли. Владимир Афанасьевич смог спокойно доверить эти хлопоты приказчику одного кяхтинского торгового дома. Отсюда представители кяхтинских фирм переправляли товар в Кяхту, а китайские караваны, сдав свои грузы в Урге, порожняком возвращались на родину. С таким караваном и должен был Обручев ехать дальше. Нужно закупить и продовольствие. Пока свершались все эти дела, Владимир Афанасьевич осматривал город.
Он уже познакомился с несложным бытом монголов за девять дней пути до Урги. Бывал в степных юртах, где пол застлан войлоком, у стен стоят сумы с одеждой, посредине горит огонь в тагане, а на низеньком столике,- единственном предмете меблировки, расставлена посуда. Более богатого убранства ни в одной юрте Владимир Афанасьевич не видел. Он пил с монголами кирпичный чай с молоком, заправленный маслом и мукой, ел хурут — творожные сырки, луковицы сараны, редко-редко — мясо.
Так же проста одежда — синие бумажные штаны и рубаха, халат, а зимою баранья шуба, теплые сапоги и шапка.
Все состояние монгола — скот. И стада у богатых людей огромные — несколько тысяч голов, а у бедняков десяток тощих овец. Но есть и такие, у которых вовсе нет своего скота, они пасут чужой.
Обручеву интересно было поглядеть на жизнь монгольского города, ведь Урга — резиденция духовной и светской власти. Здесь живет китайский губернатор — амбань, а в самом большом из монастырей — глава духовенства — гэгэн, нынешнее воплощение Будды. Во множестве подворий, обнесенных заборами, размещаются монахи — ламы, их в Урге около четырнадцати тысяч. Много в монгольской столице и русских торговых фирм, вернее их представителей; одни переправляют чай в Кяхту, другие распространяют по Монголии разные русские товары.
Обручев удивлялся множеству нищих, стаям голодных облезлых собак. Встречаться с ними вечером в пустынном месте было небезопасно, случалось и нападали на человека, как волки...
На улицах невероятная грязь. В сравнении с Ургой даже Бухара представлялась ему опрятным городом.
Он бывал в храмах, его поразил огромный позолоченный бурхан в кумирне Майдари, он видел юрту, где судили преступников, перед ней для устрашения жителей сидели осужденные в тяжелых деревянных ошейниках.
Повсюду возвышались субурганы, которые иначе зовутся ступами. Это памятники каких-нибудь исторических событий и гробницы лам.
«Какое множество бездельников!» — с раздражением думал Обручев, глядя на молодых цветущих людей в монашеской одежде. Сколько их было в городе! Благодушно улыбаясь, скромно опуская глаза, они осторожно пробирались по грязным улицам.
Возле города высилась священная гора Богдо-Ула. Вырубать на ней лес и охотиться было запрещено. Специальные стражи следили за выполнением этого закона.
Владимир Афанасьевич вместе с секретарем консульства поднялся на эту гору. Геологический молоток пришлось оставить дома, божеству могло не понравиться, что на его горе со стуком дробят камни. Обручев только осмотрел выходы гранитов и даже не пожалел о том, что не может отбить образцы. На горе было удивительно хорошо. Высокие лиственницы уже стали лимонно-желтыми, осины полыхали красным, кусты — багряным пламенем. Непуганые животные совершенно не боялись людей. Грациозные косули проходили возле них, птицы спокойно сидели на ветвях и не вспархивали, подпуская к себе совсем близко. На горе жили и лисы, и волки, и рыси, и олени- маралы. Среди голой скучной степи гора Богдо-Ула казалась волшебным садом, и Обручеву хотелось еще раз подняться туда и побродить там подольше. Но к отъезду все уже было готово, и задерживаться не имело смысла.
Первый раз в своей жизни он отправлялся в путешествие в таком странном экипаже. На двуколку, запряженную двумя верблюдами, ставился короб с дверцей и двумя окошечками. В нем можно было лежать и сидеть, поджав ноги. Можно было есть и писать — имелся откидной столик. Этот экипаж сопровождался двумя лошадьми и целым караваном верблюдов. Устав от верховой езды, Обручев забирался в короб. Особого тепла в нем не было, но по ночам Владимир Афанасьевич не замерзал, хотя ноябрьские морозы доходили уже до 15—20 градусов. Ветер не задувал свечу, и можно было работать, правда, чернильницу приходилось по временам держать над свечой, чтобы отогреть чернила, но Обручева это не смущало.
10
Ныне Улан-Батор — столица Монгольской Народной Республики.