Внезапно раздался страшной силы оглушительный взрыв: в орудийном погребе первой башни сдетонировал боезапас. Вся носовая часть корабля оказалась оторванной. Облегченный бак на секунду взлетел на воздух. Затем изувеченный корабль врезался в набежавший вал и стал погружаться. Уже целиком ушел под воду, а бешу но вращающиеся лопасти винтов продолжали увлекать крейсер все дальше в черное лоно Ледовитого океана».
Нам трудно понять, что заставляло англичан и американцев жертвовать собой в те моменты, когда, как нам кажется, этого можно было избежать. СССР и Германия схватились яростно, не на жизнь а на смерть. Две противоборствующие тоталитарные системы воспитали из своих солдат настоящих фанатиков, ненавидящих друг друга, ослепленных идеологией. Но почему добровольно шли на смерть наши союзники, на территорию которых не ступала нога врага, которым не грозила оккупация, рабство, ни, вообще, поражение в войне?
Наверное, мы, в силу своего воспитания, чего-то не понимаем, не видим законов, одинаковых для всех воюющих сторон.
Может быть, настоящая Война скрывается от нас под напыщенными фразами и красивыми лозунгами, которыми мы окружены с раннего детства.
Думаю, что ответ на этот вопрос дал сам А. Маклин, размышляя о причинах, заставляющих солдата любой армии переступить порог между Жизнью и Смертью.
«Что же до пресловутой ненависти к врагу, любви к своим близким и отечеству — понятиям, которые, как внушают миру сентиментальные обыватели, борзописцы и краснобаи, занятые шовинистической болтовней, ни одно из этих чувств не вдохновляло моряков. (…) Никто и словом не обмолвился об этом.
Ненависти к врагу в них не было. Чтобы кого-то ненавидеть, надо его знать в лицо, а они его не знали. Моряки просто проклинали своих врагов, уважали их, боялись и уничтожали, когда выпадал случай, иначе те уничтожили бы их самих. Люди вовсе не думали, что сражаются за короля и отечество; они понимали: война неизбежна, но им претило, когда необходимость эту прикрывали трескучей лжепатриотической фразой. Они лишь выполняли то, что им приказывают, иначе их бы поставили к стенке. Любовь к близким. В этом заключен известный смысл, но не более. Защищать свою семью — естественное чувство, но оно представляет собой уравнение, истинность которого прямо пропорциональна расстоянию. Довольно сложно вообразить себе, чтобы зенитчик, скрючившийся в обледенелом гнезде «Эрликона» где-нибудь неподалеку от острова Медвежий, воображал, что защищает утопающий в розах коттедж в Котсуолде.
…Что же до остального, то искусственно раздуваемая ненависть к другим нациям и расхожий миф о короле и отечестве не стоят и ломаного гроша. Когда человек стоит у последней черты, когда на исходе надежда и выдержка, лишь великие и простые чувства — любовь, печаль, сострадание, отчаяние — помогут ему найти силы, чтобы перешагнуть этот рубеж».
Но всего этого было бы недостаточно, чтобы человек бросился навстречу гибели. Даже в горячке боя. Без внутренней готовности пожертвовать собой были бы невозможны случаи самоубийственных атак и таранов.
Война воспитывает в людях смертников с раннего детства. Когда мальчишка берет в руки игрушечный автомат, когда на парад выходят подростки стзинтовками наперевес, когда в военно-спортивных лагерях проводятся занятия по рукопашному бою, когда дети открывают книги по истории или смотрят новости из «горячих точек» но телевидению.
Мы живем в окружении вооруженных конфликтов. Только когда прекратятся войны, тогда и перестанут подрастать солдаты, готовые убивать даже ценой своей жизни. И наоборот, когда люди научатся ценить свою жизнь и жизнь других людей, тогда войны станут весьма проблематичными.
Вот только пока человечество ищет выход из этого замкнутого круга, на мир обрушилась ежедневно растущая армия смертников-шахидов…
Глава пятая
Взгляд на карту, или Число и умение
Победа всегда на стороне больших батальонов.
Воюй не числом, а уменьем.
Да, мы умеем воевать, Но не хотим, чтобы опять Солдаты падали в бою На землю грустную свою.
Случилось так, что Господь наградил меня некоторыми способностями к рисованию. И во время моей службы в армии это не осталось незамеченным. После чего, с одной стороны, моя армейская жизнь несколько усложнилась, а с другой я приобрел такие знания, которые мог получить разве что в военном училище.
Конечно, умение нарисовать в дембельском альбоме полуобнаженную девицу в гусарском доломане и кивере и сидящую верхом на пушке ценилось в солдатском коллективе. Пришлось откликаться на многочисленные просьбы своих товарищей. Но, кроме того, нередко после отбоя, когда единственным желанием остается опустить голову на подушку, вытянуть сбитые ноги и расслабить плечи, покрытые кровоизлияниями от многочисленных ремней и лямок снаряжения, на тумбочке дневального вдруг просыпался динамик селекторной связи: «Казаринова в штаб!»
Это означало, что предстоит бессонная ночь в работе над оформлением карт перед предстоящими учениями. В такие моменты всех солдат, умеющих держать в руках карандаш и худо-бедно владеющих плакатным пером, бросали на помощь штабным канцеляристам. Таких набиралось обычно два-три человека, в число которых неизбежно попадал и я. Нас в шутку называли «окопниками», и вот почему. С трудом отмывшись от пороховой копоти и соляры, въевшихся в кожу рук, кое-как отчистив рукава и колени формы от земляных пятен, мы представляли собой довольно сильный контраст со штабными писарями — чистенькими, аккуратными, отутюженными и даже пахнущими парфюмом, но с покрасневшими от хронического недосыпания глазами.
А потом начинался кропотливый многосуточный труд под присмотром дежурного, вечно взволнованного офицера. Офицеры волновались потому, что все делалось, как всегда, аврально, в последний момент перед учениями, приездом начальства или генеральской инспекцией.
Карты были и маленькие, которые достаточно расстелить на столе как скатерть, были и огромные, во всю комнату, когда приходилось сдвигать по четыре — шесть столов, но и их хватало лишь на четверть карты. Мы ползали по ним: штриховали, ретушировали, раскрашивали, подписывали, наносили цветные значки и таблицы состава воинских частей. В результате получалась красота — хоть на стену вешай в качестве ковра!
Мне приходилось работать и в гигантских полированных кабинетах и в заиндевевших палатках при свете «летучек». Довелось присутствовать на многих командно-штабных учениях (КШУ): ротных, батальонных, дивизионных и — святая святых — штаба Военного Округа. Соответствующие органы, разумеется, обязали дать подписку о неразглашении, невыезде и так далее, но дело не в этом.
Со временем я научился неплохо читать карты и разбираться в хаотичном (как мне поначалу казалось) нагромождении цифр и условных обозначений. Мне и раньше-то, до службы в армии, нравилось разглядывать в учебниках истории и военной литературе незамысловатые схемы сражений и кампаний.
А после службы в армии это стало для меня и подавно захватывающим занятием. Мне казалось, что полководцу, даже не выходя из кабинета, достаточно продумать свой план, учесть каждую мелочь, и победа ему была обеспечена.
Но «кабинетная стратегия» потому и называется «кабинетной», что она не учитывает реалии передовой: поведение солдат, их настроение, опыт, поступки одиночек, ежеминутное изменение ситуации и действия противника.
Многочисленные планы, схемы, карты, опубликованные в исторических книгах, находящиеся в музеях, не позволяют увидеть главное — страдания людей, а значит, и саму Войну. Война словно прячется за ними, представая в наших глазах теоретическими выкладками, противоборством интеллектов, мирным шуршанием бумаг.
Что обозначает на карте морского боя перечеркнутый значок корабля? Правильно, потопление. А что это означает для его экипажа?