– Как же он ударился? По спинкам кресел бежал, что ли? Ничего. Ему полезно. Будет знать в следующий раз, как на первые ряды садиться.
– Елена Афанасьеу. Обожгла внутреннюю часть бедра и разорвала платье. Просит за все про все три с половиной штуки…
Леснер присвистнул.
– За все про все? Нет. Сто двадцать баксов – вот цена ее бедрам. Впрочем, сам проверишь ее бедра. Пусть покажет. А за платье, так и быть, шестьсот накинь. Да, и вообще не забывай каждому объявлять устную благодарность за проявленное жизнелюбие во время пожара.
В то время, пока происходили все эти разбирательства с компенсациями за ущербы, Роман с Сергеем стояли чуть поодаль и смотрели на растущую толпу пострадавших. Как ни странно, возмущенных среди них не было, а наоборот, преобладал сдержанный офисный смех, сглаженно припоминались эпизоды эвакуации, вставлялись корпоративные шутки и даже комплименты в адрес организаторов этой акции. Постепенно те, что остались возле входа, около полусотни человек, образовали круг, в центре которого оказался Михаил Леснер, и устроили импровизированный хоровод. Догорающее здание с толстенными псевдоантичными колоннами, опаленные одежды танцующих, испорченные прически, выкрики и бликующее ночное небо, – все это создавало атмосферу древнего языческого праздника огнепоклонников с возможным принесением жертв. Лишь одна машина «скорой помощи» с растерявшимися санитарами выбивалась из общего стиля и, как бы поняв это, вскоре уехала. Леснер еще постоял немного в середине круга. Видно было, как он расчувствовался… Затем присел. Принял позу роденовского мыслителя. А потом опустил голову и закрыл лицо руками…
– Пойдем отсюда, – предложил Роман.
– Пойдем…
Развернувшись, два друга побрели по узкой асфальтовой дорожке.
– Что это за дерьмо?
– Это не дерьмо, – вздохнул Роман, глядя на темно-фиолетовые бликующие облака. – Это жизнь. Это реальная жизнь, которая проходит мимо. Мы просто не вписываемся в нее, и оттого все происходящее кажется нам сумасшествием. А возможно, дело обстоит так, что сумасшедшими являемся мы.
– Пусть так.
– Пусть так, я согласен. Они не понятны нам. Мы не понятны им. Но их – большинство и поэтому они уверены в своей правоте. Когда нас с тобой начнут принимать за «голубых», потому как мы часто прогуливаемся вместе, вот тогда у нас появится шанс вписаться в это общество. Мы станем понятными для общества. А что касается нашего с тобой дела… Сегодня я окончательно убедился, что Михаилу Юрьевичу Леснеру никакие рамочки не нужны. В противном случае он вел бы себя иначе. Не устраивал бы развлечений в стиле императора Нерона… Рамочки ведут к власти. А она у него уже есть. Вернее, он так считает. Скорее всего, он не в курсе возможностей скуфети и не хочет быть в курсе. Ему нужны стволовые клетки или что-нибудь в этом роде, какое-нибудь средство, продлевающее жизнь. Сегодня вечером я увидел искренность, предельную искренность человека, который имеет возможность быть искренним, поскольку в материальном плане достиг всего. Такой человек может быть озабочен только одной проблемой – увеличением продолжительности собственной жизни. Не обладая формулой бессмертия, а ею не обладает никто, он интуитивно ищет ее под давлением страха. Вспомни Калигулу, Чингисхана, Иосифа Сталина… Военные победы, захваченные города, многочисленные гаремы, охота на архаров, котлеты из соловьиных язычков… Все это у них было. На каком-то этапе людей подобного склада начинает интересовать только одна проблема: как продлить свою земную плотскую жизнь, поскольку все они являются атеистами и не верят в бессмертие души. Вот отсюда и такие неожиданные решения – уничтожить побольше людей, а вдруг их жизненная сила перейдет к тебе? Съесть печень молодого здорового парня… Пососать мозговую косточку юной девушки… Имея возможность, все они проделывают это. Вне сомнения. А не получив результата, опять же движимые страхом, начинают крушить все подряд, устраивать праздники вроде сегодняшнего… У новозеландских аборигенов восемнадцатого века считалось, что, сожрав неприятеля в буквальном смысле, ты приобретешь его боевые и интеллектуальные способности. Но ведь ни один физиолог не доказал обратного! И, следовательно, остановить современных последователей этих дикарей могут только мораль, культура и закон. А где они? Их нет.
– Не согласен, – возразил долго молчавший Сергей. – Есть. То, что Михаил Юрьевич сегодня все-таки не сжег людей, – это результат его внутренней культуры.
– Хм, пожалуй… Я бы добавил: не только культуры, но и интеллекта. С самого начала акции он понимал, что этим себя не спасет. Вот почему мы с тобой преспокойно возвращаемся в свое бунгало, а они танцуют возле останков несчастного дворца… Как бы там ни было, нам пора забыть про Михаила Юрьевича и переключить все внимание на Александра Завеновича.
– Интересно, Апоков ищет рецепты продления жизни?
– Думаю, что нет. Раз ему нужна скуфеть, значит, нужна власть. Это у него на первом месте. А коль скоро долгожительство для него не является приоритетным вопросом, то, возможно, он верит в бессмертие души. Но, Сергей, даже если оно так и есть, это не делает его безопасным. Полагаю, что князь Владимир Красно Солнышко, принявший христианство, не стал бы жрать печень или сердце мастера Звяги, чтобы возобладать столярным умением, как это сделал бы Сталин. А вот убить мастера как творца атрибута его власти… то, пожалуй бы, убил. Владимировская скуфеть если и должна оставаться, то в единственном экземпляре…
Глава 26 Княжеский пир
– Злато! Злато! – кричали воины и при этом дружно стучали по столу кулаками. Деревянные блюда с яствами и горшки с медами подскакивали в такт ударам. Красное вино выплескивалось из глиняных кувшинов, заливая расписные полотенца. Дубовый стол трещал под тяжестью полусотни дюжих кулаков.
– Хорошо! Будь по-вашему. Злато! – произнес князь, поднимаясь из-за стола. – Эй, челядь! Несите сюда золотые кубки для героев. Мои воины хотят из золота пить.
Княжеская прислуга, подхватив ключи, выбежала из трапезной и вернулась с множеством золотых кубков. В спешке наливалось из кувшинов белое панонское и красное греческое вино.
– За здоровье князя! – гремело над столом. И мигом осушались до краев наполненные золотые кубки, а деревянные и медные летели прочь.
Князь Владимир не без сожаления смотрел на все это безудержное веселье и кусал губы. «В который раз уже золотые кубки требуют. А после пира и половины не досчитаюсь. Эх, не боятся Христовой заповеди мои дружинники. Воруют. Знают, что потом покаяться можно, отмолить… Когда скуфеть была приторочена у меня к поясу, такие штучки не проходили. Жаль, что сейчас ею нельзя воспользоваться. Вон, два посла из Царьграда на другом конце стола… Глядят в оба. Неспроста посланы. Все потом архимандритам расскажут. Ладно, Христос с ними со всеми… Золото еще как-нибудь на войне добуду. Главное сейчас – дружину сохранить».
– Эй, Бокан! А ну, весели дорогих гостей!
Княжеский скоморох, который сидел в готовности, прижавшись к красному сапогу, вдруг лихо вскочил, взобрался на стол и, уворачиваясь так, чтобы не зацепить ни горшков, ни кувшинов, пошел вприсядку под хохот дружинников и заморских гостей.
– Молодец, Бокан! Жги, лупоглазый!
– А слыхали новость, гости дорогие, – как будто вспомнил князь, – мой шут жениться собрался!
На какое-то мгновение сидящие за столом притихли, ибо каждый сызмальства знал, что ни шутам, ни лицедеям жениться под смертной угрозой не положено. Но потом как бы спохватились. Ведь с приходом новой веры и справедливых законов Владимира не толпа, а православная церковь решала, что считать противным, а что – богоугодным шутовством. И возникшее поначалу молчание сменилось всплесками смеха, который затем перерос во всеобщий хохот.
– А ну, покажи суженую, Бокан! – кричали развеселившиеся участники застолья. – Приведи ее сюда!
Маленькая черноволосая служанка, что незаметно сидела, прижавшись ко второму сапогу князя, выскочила, ухватила руку своего возлюбленного и также оказалась на столе.