Ясутака Цуцуи

ОДИНОКО РАСТУЩАЯ ЖЕНЩИНА

Просидев всю ночь, я все же закончил небольшой рассказик. Так, обычная развлекательная штучка.

В наше время никому не нужны рассказы, пробуждающие сомнения или размышления. И ничего тут не поделаешь. Так я успокаивал себя, когда собирал страницы рукописи и засовывал их в конверт.

О том, способен ли я написать серьезный, глубокий рассказ, я старался не думать, иначе мне бы захотелось попробовать.

Я надел деревянные башмаки и вышел из дома с конвертом в руке. Утреннее солнце ослепило меня. До приезда первой почтовой машины еще оставалось время, и я решил пойти в парк. Собственно парком это и не назовешь — клочок зелени среди нагромождения жилых домов. Ho с утра здесь не бывает детей и стоит полная тишина, именно поэтому я и выбираю парк для своего утреннего моциона. Сейчас и эти несколько деревьев можно считать большой редкостью в огромном пыльном городе.

Надо было захватить с собой кусок хлеба, подумал я. Мой любимый собакосаженец находится рядом с парковой скамьей. Такой симпатичный, с темно-желтой шерстью.

Машина с жидким удобрением как раз отъезжала от парка, когда я подходил к скамейке. В воздухе еще пахло хлором, а земля была влажной. На скамейке сидел пожилой джентльмен — завсегдатай парка — и кормил собакосаженца чем-то вроде пельменей. У собакосаженцев обычно прекрасный аппетит. Может быть, удобрение не всегда приходится им по вкусу? Во всяком случае они едят почти все, что им дают.

— Вы ему что-то принесли? Сегодня я забыл прихватить с собой хлеба, — сказал я, обращаясь к пожилому мужчине.

Он мягко улыбнулся.

— А вам он тоже нравится?

— Да, — ответил я, усаживаясь рядом с ним. — Он очень похож на мою прежнюю собаку.

Собакосаженец посмотрел на меня большими карими глазами и завилял хвостом.

— Вообще-то, у меня у самого была такая же собака, — сказал мужчина, поглаживая собакосаженца по холке. — В три года сделали саженцем. Вы не видели ее? Она растет между галантерейным и спортивным магазинами.

— Как же, знаю, — кивнул я. — Значит, это была ваша собака?

— Да, это был наш любимчик. Его звали Хачи. Сейчас он уже совсем вегетировался. Стал красивым собакодеревом. А где растет ваша собака?

— Мою собаку звали Буф, — ответил я. — Когда ему было четыре года, его посадили у входа на кладбище. Бедняжка, он умер сразу же после этого. Дело в том, что туда редко заезжают машины с удобрениями, а я тоже не мог ездить так далеко. Ведь его нужно было кормить каждый день. А может, они неправильно его посадили. Он умер так и не став деревом.

— Значит, его убрали оттуда?

— Нет. К счастью, его не тронули: в том месте на запах никто не обращает внимания. В общем, он там остался и высох, превратившись в скелетостолбик. Я слышал, что его использовали по анатомии в ближайшей школе.

— Прекрасно.

Пожилой джентльмен погладил по голове собакосаженца.

— Интересно, как звали этого пса раньше? — спросил он меня.

— Собакосаженцы не должны носить прежние клички. Странный закон, да?

Мужчина посмотрел на меня, потом спокойно произнес:

— Закон, относящийся к людям, они применили к собакам, поэтому собакосаженцы и не имеют кличек. — Он почесал собаку за ухом. — И новые имена ему нельзя давать. Это, наверное, потому, что у растений не бывает личных имен.

Ну конечно же, подумал я.

Мужчина взглянул на мой конверт с надписью «Рукопись вложена» и спросил:

— Извините, вы писатель?

Я несколько смутился.

— М-м… да… Так, кропаю понемножку пустяковые вещицы.

Мужчина пристально на меня посмотрел и подавил усмешку.

— Я тоже когда-то писал рассказики. Сколько же времени утекло с тех пор, как я бросил писать? Кажется прошла целая вечность.

Во время беседы я приглядывался к его лицу. Когда он замолк, лицо его стало неподвижным и мне показалось, что я уже где-то видел этого человека. Я хотел было спросить его имя, но в последний момент не решился.

— В нынешнее время трудно писать, — сказал он вдруг.

Я опустил глаза. Мне стало стыдно за то, что меня по-прежнему тянуло к писательскому ремеслу.

Увидев мое смущение, мужчина торопливо извинился:

— Это прозвучало резко. Но я говорил не о вас, a о себе.

— Нет, — сказал я и, быстро оглядевшись, добавил: — Я не могу бросить писать, потому что у меня не хватает для этого смелости. Перестать писать! Это значит сделать вызов обществу.

Мужчина погладил собаку по голове. После долгой паузы он снова заговорил:

— Да, трудно — взять и бросить писать. Если уж говорить напрямик, наверное, было бы гораздо лучше, если бы я смело продолжил писать критические книги и меня бы арестовали. Так мне иногда кажется. Но я был просто дилетантом, не знавшим нужды и мечтавшим о гармоничном мире. Я слишком любил себя и боялся быть публично осмеянным. Поэтому просто взял и бросил писать. Печальная история. — Он улыбнулся, покачал головой. — Нет, нет, нет. He будем говорить об этом. Мало ли кто может услышать.

Я сменил тему разговора:

— Вы живете где-то поблизости?

— Вы знаете на главной улице дом с салоном красоты? Там я и живу. Заходите в гости. Меня зовут Хияма. Я женат, но…

— Спасибо за приглашение.

Я назвал ему свое имя. Писателя по имени Хияма я не помнил. Скорее всего он публиковался под псевдонимом. Я не собирался к нему в гости. В наше время встреча даже двух писателей могла показаться подозрительной. Я взглянул на часы.

— Боюсь, мне пора идти. Скоро приедет почтовая машина.

Я поднялся со скамейки и, попрощавшись, направился в сторону главной улицы. По ней ходило мало машин и еще меньше пешеходов. Ее словно избегал.

У самого тротуара росло кошкодерево сантиметров тридцать высотой.

Иногда я прохожу мимо кошкосаженцев, еще не ставших деревьями. Они смотрят на меня, громко мяукают и кричат. А те, у кого все четыре лапы вегетировались, уже малоподвижны, на зеленоватых мордах — плотно закрытые глаза. Они лишь чуть-чуть шевелят ушами. А есть кошкосаженцы, которые проросли: у них из тела тянутся ветви с листочками. Такие и ушами уже не шевелят. И даже если распознаешь в нем кошку, все равно лучше называть это кошкодеревом.

Глядя на эти живые саженцы, я подумал, что собак еще можно превращать в деревья. Когда им нечего есть, они становятся злыми и даже могут напасть на человека и покусать его. Но зачем они кошек превращают в саженцы? Много бродячих? Или таким образом хотят улучшить положение с продовольствием, хотя бы чуть-чуть? А может, они просто заботятся об озеленении города?..

Недалеко от больницы, на углу, растут два человекодерева и рядом с ними человекосаженец. Этот человекосаженец одет в форму почтальона и трудно теперь сказать, насколько его ноги вегетировались. На вид ему не более сорока, высокий, чуть сутуловатый.

Я подошел к нему и, как всегда, протянул конверт.

— Заказной почтой, пожалуйста.

Человекосаженец молча кивнул, взял конверт и достал из кармана марки. Я заплатил и, посмотрев, нет ли кого поблизости, попробовал заговорить с ним. Я приносил ему конверты с рукописями каждые три дня, но ни разу не пытался поговорить.

— За что вас так наказали? — спросил я почти шепотом.

Он бросил на меня удивленный взгляд, оглядел перекресток и сухо бросил:

— Ни к чему задавать мне посторонние вопросы Я не имею права на них отвечать.

— Извините, — сказал я, глядя ему в глаза, но не ушел.

Он глубоко вздохнул и произнес:

— Я как-то пожаловался, что у меня маленькая зарплата, а хозяин услышал. — Он кивнул в сторону двух человекодеревьев. Эти двое здесь по той же причине. Вы их знаете?

Я показал на одно из деревьев.

— Этого помню. Я ему много раз отдавал письма. А второго не знаю. Он уже здесь стоял, когда я въехал в новую квартиру.