— А это, часом, не юмор? — серьезно спросил Бадди Купперман делано встревоженным тоном.
— То, что вы называете «юмором», — всегда окно, открытое подсознанием.
— Вы, верно, нечасто проветриваете.
— И еще, когда отец Доновей напоминает ему об их знакомстве, — продолжал Гласснер, — а Джимми не помнит…
— А вот это притворство! — торжествующе воскликнул Энтридж, увеличивая изображение. — Посмотрите на его глаза. Их проверили оптическим детектором лжи: он узнал священника, но не хочет признаться в этом. Не хочет воспоминаний, нахлынувших в результате психологического шока, спровоцированного мной. Я категорически утверждаю: с этого момента он ломает комедию.
— Даже когда плачет?
— Это когда он в одиночестве читает досье? Что ж, смотрите. Обратите внимание, Ирвин, как он сидит. Он позирует. Знает, что его снимают.
— Не могу с вами согласиться, — сухо возразил богослов. — Эти слезы — настоящие, как слезы Иисуса на Масличной горе. Слезы внезапного прозрения, сомнения, страха…
— Реминисценция это или самовнушение, — веско произнес духовный наставник, — процесс идентификации с Христом пошел. Это я подтверждаю.
Его преосвященство благосклонно взглянул на молодого аскета, корейца, которому президент Нелкотт считал себя обязанным всеми своими победами, и в спорте, и в политике. Авторитет беспристрастного гуру Белого дома укрепил позиции советника по делам религий, и он не преминул напомнить присутствующим о таинстве Святой Троицы: человеческая природа Христа, неотделимая от его природы божественной, была единственной возможностью спасти людей, поняв их изнутри: как и они, Христос страдал, сомневался, боялся — эти чувства Святой Дух мог испытывать лишь через воплощение…
— Согласен, но вы посмотрите, над чем он плачет, — возразил доктор Энтридж и показал крупным планом бумаги в руках Джимми. — Это он. Его детские фотографии. Подавленные воспоминания вдруг всплыли, и с этой минуты он думает лишь об одном: бежать. Как в шесть лет. Скрыться от прошлого, которое его настигло, избавиться от креста, чересчур для него тяжкого. И он вводит нас в заблуждение. Выдает шутовскую реакцию, спрашивает, может ли он, будучи дубликатом Христа, иметь детей. Он хочет шокировать нас, чтобы мы сами отказались от мысли использовать его в неясных ему целях. Не забывайте, что, когда он узнал тайну своего рождения, в нем могла проснуться и другая память — память генов. Иисус возродился в нем. Отсюда психическая травма: ему мучительна мысль, что он должен повторить судьбу оригинала, — ведь в таком случае жить ему осталось меньше года.
— И все это вы извлекли из этой записи, — буркнул Бадди.
— Это лишь пример, господин президент, пример того, как его реакции могут быть истолкованы в свете его отчасти божественной природы…
— А кто-нибудь думал о реакции Израиля? — холодно обронил генерал Крейг, которого политики и психологи из Пентагона втянули в три бесполезные войны, увенчавшиеся катастрофическими победами.
Раввин горестно покачал головой.
— Это не входит в задачи вашей комиссии, — ответил президент. — Продолжайте, Энтридж.
— …но, если угодно, я сейчас же докажу вам обратное, по всем пунктам, и сделаю из поведения этого мастера по ремонту бассейнов вывод о его на сто процентов человеческой природе. Вы так легко приняли мессианское истолкование его личности, потому что хотели в это поверить. Я это говорю вот к чему: полубог или нет, этот человек будет тем, что мы захотим из него сделать, если только сам усмотрит в этом свой интерес, свое оправдание, свою, так сказать, игру. Даже закоренелым скептикам он всегда сможет предъявить свою генетическую матрицу и тем самым всех и наперекор всему убедит в том, что он — новое воплощение распятого из Евангелий; сам факт его рождения и беспрецедентная для клона, при нынешнем уровне наших знаний, продолжительность жизни станут аргументом в пользу его сверхчеловеческой природы, в него уверуют, и эта вера будет сильнее его собственных сомнений.
Все надолго замолчали, словно вжавшись в кресла. Салон лимузина с читающим Джимми исчез с экрана, и президент повернулся к шефу отдела ФБР.
— Как он вел себя потом?
— Как мы и предполагали, сэр. Он подал жалобу в Ассоциацию защиты от врачебных ошибок и потребовал перепроверить его генетическую карту. У него повторно взяли анализ крови; молекулярный компьютер подтвердил последовательность оснований ДНК.
— Что дальше?
— Он поехал домой. Начал читать Новый Завет.
— Этот отец Доновей не внушает мне доверия, — не к месту вставил епископ Гивенс. — Я сомневаюсь, что он истинный пастырь.
— Бостонская семинария, десять лет у доминиканцев в Глендейлском аббатстве, далее записался добровольцем во Вьетнам, имеет ранение, был в плену, награжден медалью «За доблесть», — перечислила агент Уоттфилд. — Во вьетнамском плену, в Кьен Пха, он и познакомился с доктором Сандерсеном.
— Доминиканец, — кивнул, поморщившись, богослов: в его мозгу отложилась лишь информация, подтверждавшая его недоверие.
— Исходя из наших данных, — продолжала Уоттфилд, покосившись на судью Клейборна, — меня беспокоит скорее Джимми. Не знаю, ознакомились ли вы с его полицейским досье… Теперь, конечно, нашими стараниями он чист, но я всегда думала, что Иисус был противником насилия.
— А что он сделал? — испуганно спросил раввин.
— Нанес телесные повреждения несовершеннолетним двенадцати, девяти и семи лет, пытавшимся его ограбить. Две сломанные руки, одна вывихнутая челюсть, а третьего он чуть не утопил. «Пустите детей приходить ко мне»[6], — процитировала она, склонив голову набок.
— Он действовал в состоянии необходимой обороны, — вступился доктор Энтридж. — В его психологическом портрете доминируют терпимость, любовь и прощение. Агент Уоттфилд напрасно заостряет внимание на единичном случае, обусловленном обстоятельствами…
— Я просто информирую, — успокоила его представительница враждебного ведомства, закрыв колпачком авторучку.
— А что с его работой? — спросил невпопад судья Клейборн, в основном чтобы скрыть одолевшую его дремоту.
— Все улажено, — ответила Уоттфилд. — Управляющий «Дарнелл-Пула» уже послал ему письмо об увольнении. Он свободен.
Духовный наставник что-то шепнул президенту, тот посмотрел на стенные часы.
— Дальнейшие действия, доктор Энтридж?
— Мы ждем, пусть дозреет. Мой телефон у него есть, но беседовать ему придется с автоответчиком. Никакие разговоры нежелательны, пока он не проштудирует Евангелия, более того, не пропустит текст через себя.
— Почему?
— До тех пор пока в нем не проснется личность Христа или по крайней мере пока он сам в это не поверит, стихийное неприятие будет его единственной и вполне закономерной реакцией на желание видеть в нем потенциального Мессию.
— Что потом?
— Потом он встретит оппонентов и мало-помалу сам отринет неверие. Классическая схема: потеря ориентиров, попытка к бегству, сомнение, конфликтное приятие, поэтапная идентификация и воссоздание эго в силу двух факторов — внешнего противодействия и внутренней убежденности.
— А на каких критериях вы основываете гипотезу о «внутренней убежденности»?
— Это уже будет третья стадия, господин президент, — ответил за доктора Купперман, нетерпеливо притопывающий ногой под столом.
— Напомните.
— Стадия первая — знакомство; стадия вторая — откровение; стадия третья — события, заставляющие задуматься; стадия четвертая — абсолютное доказательство.
— Прекрасно.
Президент закрыл лежавшую перед ним папку, советники поднялись и гуськом потянулись к двери. В коридоре уже ждали министр финансов со своей экспертной коллегией и группа независимых экспертов Белого дома; они вошли в зал заседаний после того, как последний советник его покинул.
— Повышаете подоходный налог? — сквозь зубы осведомился духовный наставник.
— А вы готовите распятие к Пасхе? — не остался в долгу советник по связям с Уолл-стрит.
6
Марк 10, 14; Лука 18, 16.