– Как ты думаешь, какая часть этого правда? – спросила Анна.
– Все до последнего слова. Особенно насчет того, что со всем покончено. Раз она сказала, значит, так и будет.
– Почему ты так думаешь? Может, она просто хочет усыпить твою бдительность.
– Нет, это было бы нечестно.
– Довод чисто в английском духе.
– Корделия, как я тебе уже говорил, тоже англичанка.
– Ох, батюшки мои. Ты что, хочешь сказать, что Пэт обворовали не с ее подачи?
– Кто его знает. В Лондоне обворовать могут кого угодно, для этого совершенно не обязательно впускать чужого проштрафившегося мужа куда не следует.
– Ну да, и застукать на магазинной краже могут кого угодно.
– Ну хорошо, я согласен, все это выглядит довольно подозрительно, и все равно это могла быть обыкновенная, вполне невинная квартирная кража. Да и Гарри не звонил и не жаловался.
– А чего бы это он стал тебе звонить?
– Он же муж Пэт.
– Как я рада, что я всего лишь простая русская девушка, – проговорила Анна, поднимаясь из-за стола. – Ты не потеряй это письмо, потом еще раз мне прочитаешь.
Когда она вышла, Ричард распечатал письмо от Халлета, который, сообщив, что и с ним, и с Таней все в порядке, продолжал:
Сегодня утром я получил весточку от одного приятеля в уч. совете; предположение, что с осени мое место займет Дебби Абернетти, оказалось совершенно справедливым. Я также понял, что мы, мягко говоря, недооценили целеустремленности этой дамы, которая, говоря ее словами, намерена привести налгу кафедру в соответствие с требованиями современности. По моим понятиям, это означает, что полномасштабное изучение русских текстов на языке оригинала станет на первом и на втором курсе факультативной дисциплиной либо вообще будет преобразовано в спецкурс. Думаю, ты и без моих подначек поймешь, что пора искать новое место. Можем обсудить разные варианты, когда окажешься в наших краях.
Собственно, искать новое место, правда, пока чисто умозрительно, Ричард начал еще тогда, когда отставка Халлета едва замаячила на горизонте. В сорок шесть лет, с его послужным списком и пока еще не дописанной монографией о Лермонтове, найти такую же работу будет нелегко. А если учесть, что монография о Лермонтове превратилась в горстку золы, это будет еще труднее. Будущее вдруг представилось Ричарду с поразительной отчетливостью: аудитория, освещенная голыми электрическими лампочками, с защитными решетками на окнах, в которой он растолковывает русскую азбуку бизнесменам и бюрократам. А снаружи, во дворике, дожидается его задрипанная «Шкода».
Пора переходить к делу. Он положил оба письма на приткнувшийся в углу столик, который в данный момент служил ему кабинетом. Там же лежала – собственно, только потому, что надо же ей было где-то лежать, – распечатка стихотворений, которые Анна читала на вечере в институте. Их вид напомнил, с болезненным уколом, что вот уже два дня как она попросила предложить название для нового цикла, а ему так и не пришло в голову ничего стоящего. Зато в мозгу у него в изобилии роились всякие слова, обозначавшие телесные органы и физиологические процессы, в том числе и самые что ни на есть неудобосказуемые. Вот и сейчас пришлось вымести парочку поганой метлой.
Тут его захлестнула волна жалости к самому себе, он вспомнил, как, улучив минутку одиночества, сгреб в охапку эти тексты, в судорожной надежде, что, если он посмотрит на них свежим взглядом, случится чудо, подобное тому, которое спасло Святую Елизавету Венгерскую,[12] что слова вдруг изольются на него струями истины и красоты. Увы, в результате он увидел слегка отличающуюся от предыдущей разновидность словесной помойки, причем меньшей помойкой она от этого не стала. Чистейший луч солнечного света рассек надвое симпатичную, но довольно тесную и бестолково обставленную кухоньку. Как же может быть, уже в который раз вопрошал он самого себя, чтобы такая красивая, умная девушка не понимала… не понимала такой простой вещи… не могла удержаться от того, чтобы… Беда в том, что любой человек, способный толково ответить на эти вопросы, мог бы, в сущности, и не трудиться отвечать – ему явно было под силу перекроить весь мир по своему хотению.
Царившая наверху тишина указывала ему, умудренному опытом последнего времени, что в крошечной свободной спаленке, откуда открывался такой поэтический вид на окрестные поля и лесистые дали, создается новая порция того, без чего он с радостью мог бы обойтись. Насколько сильно изменится его жизнь, если с этой минуты стихи, выходящие из-под пера Анны Даниловой, вдруг станут, ну, в общем, неплохими, занятными, стилистически выдержанными, осмысленными, поразительными, великолепными, ничем не хуже всей прочей современной поэзии, попросту хорошими? Ну, видимо, жизнь его станет счастливее. Вряд ли он станет любить Анну сильнее. Единственная надежда – что из-за постоянной необходимости притворяться он не станет любить ее меньше. Пока, по крайней мере, никаких признаков этого не наблюдалось. Впрочем, говорить еще рано. А может, в конце концов она вообще бросит писать, не из-за какого-то душевного надлома, а просто поняв, что ей нечего больше сказать, что у нее появилось другое важное занятие. Какое – муж? Или ребенок?
Да, пора переходить к настоящему делу, хватит слоняться из угла в угол. Пережевывая все эти мысли, он потихоньку убирал посуду и наводил порядок на кухне. Потом попытался угнездиться в гостиной и углубиться в пастернаковский сборник «На ранних поездах», 1943 года издания, но ничего не вышло. В это время дня и недели он привык работать, а не предаваться чтению, пусть и самому что ни на есть серьезному. Ведь не может же быть, что пастернаковские стихи, которые он до того раз десять перечитал от первой до последней строки, вдруг утратили свою былую проникновенность. С бередящим душу чувством он вспомнил рассказ какого-то незначительного русского автора восемнадцатого века об ученом, который заключает сделку с дьяволом и полагает ее крайне для себя выгодной, пока не обнаруживает, что безвозвратно утратил способность видеть красоту в творениях человеческих рук. Все равно, пора переходить к делу.
Не мог он ни во что углубиться, потому что углубляться было не во что. Прогулки на свежем воздухе, ходьба туда-сюда без всякой видимой цели всегда казались ему одним из самых тоскливых занятий на свете. Он еще раз взглянул на письма от Корделии и от Халлета, надел другой галстук и отшагал полторы мили до ближайшей деревни. По дороге он размышлял о том, что нынешнее его снисходительное отношение к непреложному факту, что Аннину поэзию, скорее всего, придется терпеть на протяжении всего обозримого будущего, происходит из озабоченности куда более насущными проблемами: у него нет ни жилья, ни работы, ничего. Коттедж в их распоряжении до конца месяца, причем бесплатно – разумеется, благодаря Криспиновым связям. Потом надо думать, им дадут пристанище под не слишком жизнерадостным кровом профессора Леона, пока не найдется что-нибудь еще. Что-нибудь еще? Что-нибудь – что? Какое «что-нибудь»? Что-нибудь, во всяком случае, невообразимо, неописуемо дешевое. Насколько именно дешевое в переводе на фунты и пенсы, Ричард плохо себе представлял. Всеми его денежными делами всегда занималась Корделия. Пока что его потуги совладать с новым финансовым положением ограничились тем, что он принял предложение Криспина взять у него денег в долг и попытался, безуспешно, вспомнить фамилию бухгалтера, который заправлял делами семьи Вейси. Ну, уж Криспин-то ее обязательно узнает. И это не единственное, что ему предстоит сделать.
Он, Криспин, само собой разумеется, находился совсем неподалеку и собирался зайти к ним пропустить стаканчик перед обедом, как ожидалось, в сопровождении Фредди. Когда они появились, с ними, что совсем не ожидалось, явился и Годфри, причем без сопровождения Нэнси.
– Что я тебе говорил, и вовсе он не уехал за тысячу миль, – проговорил Криспин непререкаемым тоном, а чуть попозже добавил, что кое-что поведал брату о Корделиных кознях, направленных против Ричарда, хотя, как выяснилось, далеко не все. Едва двое гостей с хозяйкой вышли за дверь и отправились осматривать окрестности, как Годфри буквально набросился на Ричарда. Своим поведением он пытался показать, что интерес его вызван чистым состраданием, но об этом они поговорят позже. На нем, кстати, была куртка на молнии, с восточным рисунком, и всего несколько дней тому назад его довольно безжалостно подстригли.
12
Елизавета Венгерская (1207–1231) – дочь короля Венгрии Андрея II, жена ландграфа Тюрингии. Была канонизирована, в той числе за благотворительные деяния. По преданию, когда муж, не одобрявший ее деятельности, застал ее с предназначавшимся бедным хлебом в руках, хлеб превратился в розы.