Изменить стиль страницы

Приблизительно через три минуты я спросил:

— Ну, Томис, сколько примеров ты уже сделал?

— Я еще дату пишу, — угрюмо буркнул он.

— Хорошо, — сказал я. — Ты не можешь пожаловаться, что я тебя не предупредил. — И в ту же минуту я превратил его в садовую тачку — ярко-красную металлическую садовую тачку с пневматическими шинами.

Весь класс моментально затих — как всегда при строгом обращении — ив течение получаса сделал всю работу. Когда прозвенел звонок на перерыв, я всех выпроводил, чтобы остаться одному.

— Ну ладно, Томис, — сказал я. Можешь превращаться назад.

Ничего не случилось.

Сначала я думал, что он дуется на меня, но прошло время, и я стал подозревать серьезные неполадки.

Я пошел в кабинет директора.

— Слушай, — сказал я, — только что я превратил Томиса в садовую тачку и не могу вернуть его обратно.

— Уф, — сказал директор и уставился на бумаги, разбросанные по всему столу. — Ты что, очень с этим спешишь?

— Нет, — сказал я. — И все-таки немного неприятно.

— А что это за Томис?

— Такой надутый нечесаный шалопай, вечно сопит и жует жвачку.

— Рыжий?

— Нет, это Сандерсон. А у этого волосы черные и как воронье гнездо.

— А, знаю его. Ну ладно. — Он посмотрел на часы. — Может, притащить сюда этого дружочка через полчасика?

— Хорошо, — сказал я.

Я слегка призадумался, пока поднимался по лестнице в учительскую. Танглоу заваривал чай; я посмотрел на него и вспомнил, что он занимает какой-то пост в Союзе.

— Послушай, — сказал я ему, — а что, если я заплачу взносы?

Танглоу осторожно опустил чайник:

— Что ты натворил? — спросил он. — Вышвырнул ребенка из окна второго этажа?

Я прикинулся обиженным:

— Просто я подумал, что уже пора платить, — сказал я. — Не годится собирать задолженности.

В итоге он взял у меня деньги и дал мне расписку. Когда я затолкал ее в свой бумажник, я почувствовал себя немного спокойнее.

А в классной комнате все еще стоял Томис, прислоненный к стулу, красный и неуклюжий, — как упрек в мой адрес. Я был не в состоянии заниматься серьезной работой и поэтому через десять минут, дав классу какое-то задание, взял Томиса и покатил его прямиком к директору.

— Ну вот, отлично, — сказал он. — Наконец-то садовый инвентарь начинает поступать.

— Нет, — сказал я, опрокидывая тачку на середину ковра. — Это Томис. Я тебе говорил…

— Извини, — сказал он. — Совершенно забыл… оставь его здесь, я сейчас, я сейчас же за него примусь. Как только он будет презентабелен, я его к тебе отправлю.

Я вернулся в класс и на целых два урока зарядил сочинение, но Томис не объявлялся. Я подумал, что старик снова запамятовал, так что после звонка в двенадцать часов я снова заглянул к нему напомнить. Он стоял на коленях, без жакета и галстука, пот градом катился по его лицу и падал на ковер. С трудом он поднялся, когда увидел меня.

— Я все испробовал, — сказал он, — и никак не могу его расшевелить. Ты сделал что-то неортодоксальное?

— Нет, — сказал я. — Всего-навсего обычное наказание.

— Думаю, что тебе стоило бы позвонить в Союз, — сказал он. — Запроси законодательную службу, юриста Макштайна, выясни свое положение.

— Ты хочешь сказать, мы вляпались с этим делом? — спросил я.

— Ты вляпался, — ответил директор. — И звонил бы ты сейчас, пока они не разошлись на обед.

Через десять минут я дозвонился в Союз; Макштайн, к счастью, был еще там. Слушая мою историю, он то и дело ворчал.

— Вы член Союза, я надеюсь?

— О да, — сказал я.

— Взносы уплачены?

— Конечно.

— Хорошо, — сказал он. — Надо подумать. Я перезвоню вам через час-полтора. В моей практике таких случаев не было, поэтому мне надо подумать.

— Вы не могли бы хоть приблизительно оценить мою ситуацию, — спросил я.

— Разумеется, мы полностью на вашей стороне, — сказал Макштайн. — Законодательная служба и все остальное, но…

— Что? — сказал я. — Что — но?

— Я не представляю себе ваши шансы, — ответил он и положил трубку.

День тянулся, а звонка от Макштайна все не было и не было. Директор, по горло сытый Томисом, откатил его в галерею. В перерыве я снова позвонил в Союз.

— Извините за молчание, — сказал Макштайн, узнав мой голос. — Я был очень занят.

— Что я должен делать? — спросил я.

— Все это дело, — сказал Макштайн, — зависит от того, как отнесутся к нему родители. Если они начнут процесс, мне придется встретиться с вами и отработать тактику защиты.

— А тем временем, — сказал я, — Томис все еще не Томис, а садовая тачка.

— Совершенно верно. И вот что я вам хочу предложить: сегодня вечером прикатите его домой, собственноручно. Поговорите с его предками и попытайтесь понять их отношение. Кто знает, вдруг они будут вам признательны.

— Признательны? — сказал я.

— Да, в Глазгоу был случай — ребенка превратили в мясорубку. Его мать была очень довольна и не хотела, чтобы его превращали обратно. Так что, идите, поговорите и утром дайте мне знать.

— Хорошо, — сказал я.

Я подождал до четырех часов и, когда школа опустела, выкатил Томиса на улицу.

По дороге я привлекал пристальное внимание прохожих, из чего заключил, что слухи меня опередили. Множество людей, с которыми я не был знаком, кивали мне и говорили «добрый вечер», а трое или четверо выбежали из магазина поглазеть.

Наконец я подошел к дому, и мистер Томис открыл дверь.

В доме было людно и шумно — праздновали выигрыш на бирже. Какую-то минуту он смотрел на меня остолбенело, а затем предпринял отчаянную попытку сосредоточиться.

— Это учитель Тедди! — взревел он, обернувшись к гостям. — Вы как раз вовремя, заходите, пропустите рюмочку.

— Нет, ну что вы, — сказал я. — Я насчет Тедди…

— Это может подождать, — сказал мистер Томис. — Давайте, заходите.

— Нет, это очень серьезно, — возразил я. — Видите ли, я сегодня утром превратил Тедди в садовую тачку, а теперь…

— А теперь зайдите и выпейте, — настоятельно произнес он.

И я зашел и выпил за здоровье мистера и миссис Томис.

— Сколько вы выиграли? — спросил я из вежливости.

— Одиннадцать тысяч фунтов, — сказал мистер Томис. — Неплохая шуточка, а?

— Да, но теперь, — твердо сказал я, — насчет Тедди.

— Этот фокус с тачкой, что ли? — сказал мистер Томис. — Сейчас с ним мы разберемся.

Он вытащил меня во двор и подошел к тачке:

— Это он? — спросил мистер Томис. Я кивнул.

— Так, Тедди, слушай меня, — угрожающе сказал он. — Или ты сию же минуту приходишь в себя, или я сам вышибаю из тебя эту дурь.

Говоря это, мистер Томис расстегивал массивный пояс, который вместе с подтяжками придавал ему некое архитектурное единство.

Садовая тачка превратилась в Тедди Томиса, рванула через сад и прошмыгнула через дыру в ограде.

— Вот, пожалуйста, — сказал мистер Томис. — Вся ваша беда в том, что вы слишком с ним церемонитесь. Пойдемте, пропустим еще по рюмочке.

Дэвид Монтрос

Людмила

Обычно, как только Людмила переступала порог дома, бабушка тут же поднимала крик, требуя от нее объяснений, почему она так долго отсутствовала, гуляя по лесу, хотя на самом деле девочку могли просто за плохие отметки задержать в школе. Иногда старуха даже не раскрывала рта, а попросту кидала в нее подушкой, а потому Людмиле приходилось постоянно быть начеку, чтобы вовремя увернуться от мягкого снаряда. Сегодня, однако, все было иначе. Сегодня днем подушка в нее не полетела. Не было даже крика.

— Бабушка? — Людмила рискнула поднять на нее взгляд и увидела торчащие из-под подушки тонкие белые косички старухи, а также одеяла, которыми девочка сама аккуратно укрыла ее несколько часов назад. Ей хотелось сказать: «Извини меня за сегодняшнее утро, бабушка. Я буду хорошей девочкой. Пожалуйста, прости меня и скажи хоть что-нибудь. Ну пожалуйста, скажи».

Она знала, что если бабушка сейчас не заговорит, то и все оставшиеся долгие-долгие дни тоже будет молчать. Ни слова не проронит. Может, даже до тех самых пор, когда повсюду закружат белые мухи, а лачугу заполнят голоса папы и всех ее братьев, вернувшихся с жатвы.