Изменить стиль страницы

И чудовище в Талли снова проснулось — и на этот раз окончательно захватило ее.

То была уже не та Талли, которая подскочила к Янди и одним-единственным ударом отшвырнула ее в сторону, как поломанную куклу. Она окончательно стала тем, что из нее сделала Гея, возможно, еще до ее рождения: орудием, а еще — игрушкой в вечной битве двух гигантов. И эту игрушку они должны были раздавить.

Талли подхватила падающую Янди и выхватила у нее из-за пояса лазер. Она выстрелила из оружия еще до того, как отшвырнула Янди. Тонкая белая молния резанула как меч из света, аккуратно разрезала обоих рогоглавов на две части и переместилась дальше. Она оставила раскаленный след в отбросах и в массе миллионов насекомых, устремившихся к Талли, и приблизилась к царице.

Гигантское насекомое вздыбилось в безумной муке, когда световая вспышка пронзила его правый глаз и превратила его в болото из кипящей плоти и крови. Луч ощупью продвигался дальше, погасил второй глаз и оставил огненный след шириной с ладонь в голове. Затем луч проскользнул по шее и по абсурдно маленькому, разделенному на три части телу, разрезал обе ноги насекомого и приблизился к разбухшему брюху чудовища, которое все еще выплевывало яйца.

И тут живой ковер добрался до Талли и затопил ее. Лазер в ее руке погас, когда ее ноги подкосились, и она упала.

Талли умерла, и умерла быстро, но за бесконечную секунду, которую она еще прожила, она видела, как полчища насекомых быстро, словно прилив черной воды, ползли вверх по ее ногам, а миллионы острых как бритва челюстей перемалывали ее плоть и кости. Она видела, как распалось ее тело, превратилось в красную пульсирующую боль и исчезло, а ужасный прилив поднимался все выше. Боль была неописуемой, но она длилась недолго, и что-то внутри защитило ее от боли или, по крайней мере, сделало ее нечувствительной к ней. Она видела и то, что несла в себе: импульс разрушения таился глубоко в ней и должен был довести до конца то, что она начала.

Она была мертва еще до того, как упала вперед и утонула в массе лап, челюстей и крошечных твердых тел.

Но ее последняя мысль была о том, что она все же свершила свою месть.

Но на самом деле она как раз только начала это делать.

— 8 —

Шорохи. Странные звуки, казалось пришедшие из чужого мира, который совершенно не был связан с ее миром: царапанье, поскребывание, шарканье возле двери, потом что-то похожее на звуки человеческого голоса, произносившего какие-то слова, которых она не поняла.

У Ангеллы была лихорадка. Ее лоб горел, а мысли стали все чаще путаться, куда-то ускользать, и она больше не могла на это повлиять. Иногда она приходила в себя и ощущала, что прошло очень много времени, а она не могла припомнить абсолютно ничего. Она не помнила, когда последний раз видела свет, или ела, или пила. Она только знала, что ее оставили здесь умирать. Ее окружала вечная ночь, темнота, которая в не слишком далеком будущем станет мраком смерти.

Пожалуй, хуже всего было то, что ее связали. Хрхона тоже связали, его стоны время от времени долетали из темноты, и лишь они были для нее подтверждением того, что она еще жива. На ее запястьях были железные кольца, короткой цепью они крепились к полу, так что было достаточно места, чтобы она могла время от времени пошевелиться и перевернуться набок, потому что на спине уже были пролежни. По крайней мере, она знала, что может это сделать.

Как долго она уже была здесь? Несколько дней? Она не знала, и чем настойчивее пыталась вспомнить, тем больше запутывалась. Ее лихорадило, ей хотелось есть, но больше всего — пить. Она больше ничего не ощущала, кроме голода и жажды, и знала, что скоро умрет. И что ее, очевидно, и привели сюда, чтобы умертвить.

В первый день — нет, в сущности, только в первые часы — ваге и ей приносили еду и питье, но с тех пор дверь оставалась закрытой. Вскоре Ангелле показалось, что она слышит шум: крики и глухие взрывы, шипение лазерного луча и высокие свистящие звуки, издаваемые сражающимися рогоглавами. Что-то даже ударило в дверь их камеры. Но вскоре все стихло.

Ангелла очень долго взвешивала возможность битвы в горе, из-за чего о ней и Хрхоне могли просто забыть. Но как ни заманчива была эта мысль, она не могла быть верной. С кем им сражаться? Не было никого, кто был бы достаточно силен, чтобы дать им отпор, тем более здесь, в этой проклятой горе. Не было даже никого, кто был бы достаточно сумасброден, чтобы попытаться это сделать, пожалуй за исключением таких идиотов, как она сама или Талли, которая…

Ангеллу охватила тупая ярость, когда она подумала о Талли. Ярость по отношению к ней, но и в отношении себя тоже — из-за того, что не послушалась внутреннего голоса и не перерезала ей глотку, когда еще была такая возможность.

Теперь было слишком поздно. Смерть уже постучалась к ней, более того, она одной ногой стояла на пороге, и Ангелла не была уверена, что ей в этот раз удастся выкрутиться. Отупение, жуткие фантазии и видения были признаками лихорадочного бреда, и она больше не сопротивлялась ему. Совсем наоборот, она хотела, чтобы он пожирал ее сознание, потому что за этим наступал конец.

Наверно, она давно бы умерла, если бы в потолке над ней не было трещины, через которую время от времени просачивалась вода. Несколько горьких на вкус капель будто случайно падали ей на лицо, так что она время от времени могла смачивать ими губы и язык. Ангелла полностью осознавала, что тем самым она только продлевает свои муки, но жажда была сильнее остатков разума. Когда капли падали ей на лицо, она жадно слизывала их, хотя каждая капля означала не спасение, а только дополнительный час жалкого существования, преисполненного ужасных мучений.

Ей снова послышался шум, на этот раз он раздался ближе, но был совсем неясным, будто между ней и действительностью поставили фильтр. Ее чувства начали путаться все сильнее и сильнее: на какое-то мгновение ей показалось, что она слышит голос Талли, потом видит ее саму, но то была не Талли, а что-то совершенно другое — ужасное чудовище, только залезшее в тело Талли, и…

Мысль ускользнула, прежде чем она смогла додумать ее до конца. Галлюцинации усилились. Ей показалось, что она видит свет, дивный мягкий свет, от которого не было больно ее глазам, хотя она долго не видела ничего, кроме темноты. Потом она снова провалилась в черную бездну, которая разверзлась там, где когда-то были ее мысли. Следующее, что она ощутила, было прикосновение нежных рук, которые что-то делали с ее лицом. Было больно и одновременно неимоверно хорошо.

Ее губ коснулся холодный металл, потом ей в рот полилась струя невероятно приятной на вкус воды. Ангелла пила так жадно, что захлебнулась и почти всю драгоценную жидкость вырвала. Но сразу же она снова ощутила прикосновение металла и струю воды, возвращающую жизнь в ее тело.

Она попыталась поднять веки. Два сверкающих кинжала света вонзились ей в глаза. Она застонала, зажмурилась, но продолжала пить. Странно, но она всегда думала, что смерть приносит великую тьму. Почему было светло?

Именно свет впервые натолкнул ее на мысль, что это, пожалуй, была не смерть. И что видение могло быть правдой. Она слышала голос Талли!

Ангелла резко открыла глаза.

Свет причинял боль, но она уже могла видеть.

Она все еще находилась в камере, в которой Хрхона и ее заперли миллион лет тому назад, но на ней больше не было оков. Дверь оказалась широко открытой, и внутрь падал теплый желтый свет. Вместо стальных колец на ее запястьях и щиколотках были чистые белые повязки, ее голова лежала на свежей соломе, и черный плащ укрывал ее сотрясаемое лихорадкой тело. Рядом с ней сидела Талли, держа металлическую чашу с водой в левой руке и чистую тряпку в правой. Этой тряпкой Талли время от времени слегка касалась ее лба. Позади нее, все так же наполовину растворявшаяся в темноте, возвышалась массивная тень — это был Хрхон. Видимо, Ангелла очень долго так лежала, с тех пор как с нее сняли оковы.