Изменить стиль страницы

Во время продолжительной зимовки сходились и знакомились друг с другом славянские купцы всех стран. Язык отличался в наречиях, но все друг друга легко понимали. Нравы и обычаи были везде почти те же. Пировать и принимать гостей любили все одинаково и угощения на корабле или в стане то одного, то другого племени следовали одно за другим. Лишь к одному обычаю озерных и кривичей не могли привыкнуть ни сарматы, ни южноднепровцы. Это к северной бане, которая поморцам очень нравилась. В Смоленске при каждом доме была баня, и раз в неделю вся семья в ней парилась. Накаляли печь жарко, раздевались, брали молодое прутье березовое и начинали себя бить до того, что вылезали едва живые. Потом обливались студеной водой и оживали. По словам южных гостей, они творили не омовение себе, а мученье. Но это самоистязание весьма нравилось и озерным, и кривичам и поморцам, и часто купцы смоленские в свои бани зазывали гостей из того или другого народа. После бани поглощалось большое количество меду и пива ячменного.

С готами весьма подружились саксы. Их было немного, всего зимовало три корабля. Язык саксов хотя и не был так похож на готский, как славянские между собой, но понимали они друг друга свободно. Это были рослые люди, еще более белокурые, чем готы, со светло-голубыми глазами. Волосы длинные, перехватывались на маковке цветной лентой и висели наподобие конского хвоста. В противоположность готам, считающим за позор брить бороду, саксы носили только длиннейшие усы. Вместо лат они имели кожаные куртки и были вооружены длинными копьями, короткими мечами и круглыми щитами. У каждого был, кроме того, длинный нож. Некоторые сражались топорами и молотами. Корабли их – плоскодонные, дубовые, имели нос и корму весьма высокие, скамьи для гребцов были из крепкого дуба, якоря висели на железных цепях, паруса были из крепких воловьих кож. Саксы стана на берегу не устраивали, а жили все время на кораблях. Пили они мед, как готы, и не уступали им ни на охоте, ни на пирах.

С ноября по апрель река стояла под сплошным льдом, по которому можно было безопасно переходить с одного берега на другой. С декабря по февраль стояли сильные морозы. Работ по приведению в лучший порядок судов было немного. Времени оставалось вдоволь на пиры, игры и охоту. Коляды праздновались в городе и в стане корабельщиков весело и шумно. У всех богатых стояли убранные столы для угощения всех друзей и колядующих мальчиков, рассыпавших зерна Житного Деда по очагам домов.

Девушки и молодцы гадали на все лады, по улицам и в стан ходили ряженые медведи, козы, домовые, даже крылатые зиланты[33]. Много бегало и шутов в пестрых одеждах с колокольчиками и бубенчиками. Они дрались между собой, ругались с прохожими и выделывали такие вещи, от которых народ со смеха катился, а честные жены и девы убегали без оглядки подальше. За умение потешить им перепадали угощение, дары и подачки отовсюду. Скоморошество в большом торговом городе давало хорошую прибыль.

Были и такие ряженые и скоморохи, которые являлись в дома, на корабли и в станы купцов с далеко неблаговидными целями. На нескольких кораблях обнаруживалась пропажа ценных вещей, дорогого оружия, золотых и серебряных украшений. Стали бдительно наблюдать за колядующими, но никто не попадался. Следы по снегу указали, что кроме приходивших из города и близких слобод, приходили люди и из леса, тянувшегося к северу по правому берегу Днепра.

В лесу этом, говорили кривичи, проклятый Туримка разбойник проживает. У него там городок окопанный с частоколом построен. Его люди часто корабельщиков останавливают и грабят. А теперь вот что, видно, затеяли. Ходят колядовать, да высматривают, где плохо лежит.

Водан очень хотел поймать воров и наказать по заслугам. К нему пришел еврей Нафан бень-Гедеон. Это был мужчина лет сорока, ловкий и пронырливый. Он должен был выселиться из Пантикапеи, потом и из Танаиса, как не ладивший с еврейским обществом. Он был женат два раза, сперва на финикиянке, потом на гречанке, и приносил жертвы то Молоху и Астарте, то Зевсу и Афродите. Похоронив обеих жен, он несколько раз раскаивался, получал пособие от евреев, проматывал его; тогда обращался к одноплеменникам то той, то другой из своих умерших жен, вытягивал с них сколько мог, опять проедал и пропивал все и вновь продавал свою веру новым богам. Безо всякой застенчивости он часто говорил: «Я торгую самым благородным товаром. Кто продает золото, кто ткани, кто оружие, кто коней, кто рабов, а я богов, и всех их очень почитаю, потому что они меня кормят». За такое нечестие большинство евреев не хотело с ним знаться. Водан ценил в нем ловкого разведчика и вознаграждал щедро на войне, за исполнение различных трудных поручений, в которых находчивость и пронырство имели больше значения, чем отвага и мужество. Если кто жаловался на бесстыдное поведение бень-Гедеона, царь отвечал обыкновенно: «Нет добродетельного человека без порока, ни порочного без добродетели».

– Царь, – сказал он, – я узнал достоверно, что люди Турима продают в городе купцам украденные у нас золотые вещи и камни самоцветные. Хочу все у него отобрать. Теперь ряженые по улицам ходят. Позволь нам тоже эту потеху устроить.

– Ты думаешь, что Турим ряженых принимать будет и даст себя обмануть? – спросил удивленно Водан.

– Этого именно я не думаю, – отвечал Нафан. – Он и не будет подозревать, что имеет дело с ряжеными. Он великий бабник, и я ему красавицу сватать пойду.

– Посмей только! – с негодованием воскликнул царь. – За честь каждой из наших жен и дев ты отвечаешь головой. Да и не найдешь ты такой подлой, которая пошла бы себя продавать разбойнику.

– Я не жены, ни девы не возьму! – отвечал Нафан.

– Какая же это будет красавица – ни жена, ни дева? – удивился Водан.

– Гота Гензериха знаешь? – спросил Нафан.

– Молодой красавец, белокурый, голубоглазый. Мал ростом, да лихой воин! – припомнил Водан. – Так вдвоем и пойдете?

– Мы-то пойдем на санках вдвоем, а ты нам вышли в лес полсотни конных. Мы им скажем, что сделать.

На другой день Нафан исчез и пропадал более суток. Затем три дня видели его пьяным с утра до вечера. На четвертый он просил царя о высылке в лес конных и вооруженных людей, разбитых на кучки под видом охотников. К вечеру он переоделся в кифан с голубыми кистями, обвязал голову повязкой с бахромой и накинул сирийский полосатый, верблюжьей шерсти, белый с черным, плащ с наглавником. Гензерих был одет в готское голубое женское платье, с золотым ожерельем на шее. Голова и лицо его были прикрыты фатой, а на плечи была накинута лисья шуба. Сели в сами и поехали рекой по льду.

Городок Турима был очень не велик. В нем было всего с десяток изб бревенчатых, крытых соломой. Насыпи и частоколы поражали своей высотой. Вокруг городка был широчайший ров. Горожане говорили, что из дома Турима шел подземный ход в пещеру, где было главное хранилище его награбленных сокровищ.

Гостей опросили у ворот и пропустили. Турим ждал их в мирном покое. Это был богатырь огромного роста, лет за пятьдесят, с сильной проседью в темно-русой бороде. На нем был синий кафтан, скроенный наподобие сорочки и вышитый серебром.

– Свиное ухо! – приветствовал он Нафана. – Не надул! А у меня уже петля на тебя готова была.

– Ты, благородный, худыми словами не ругайся, когда тебе люди услугу делают! – с низким поклоном отвечал Нафан. – Благороднейшая Матильда соизволила пожаловать со мной и жаждет тебя обнять. Надеюсь, что ты вознаградишь меня за труды мои не петлей, а чем-нибудь более веским и более приятным.

Поддерживаемая слугами, мнимая Матильда была выведена из саней и проведена в пиршественную палату разбойника. Стол был уставлен яствами и кувшинами с пивом и медом.

Турим облапил красавицу как медведь и повел ее к столу.

– О, дева, рай души, – сказал он. – У меня уже есть восемь жен, но ты будешь первая. Сними покрывало, дай насмотреться, радость, на тебя. По глазам вижу, что ты дивно хороша, но и черты лица твоего дай рассмотреть; дай упиться поцелуем в уста твои медовые.

вернуться

33

Драконы.