– Ас двумя тысячами? – спросил Розанов.
Лиза помолчала и потом сказала тихо:
– Я заведу мастерскую с простыми девушками.
Розанов опять молчал.
– Так видите, я хочу уладить, чтобы сестра или ее муж дали мне эти деньги до выдела моей части. Как вы думаете?
– Конечно… я только не знаю, что это за человек муж Софьи Егоровны.
– Я тоже не знаю, но это все равно.
– Ну, как вам сказать: нет, это не все равно! А лучше, не поручите ли вы этого дела мне? Поверьте, это будет гораздо лучше.
Лиза согласилась уполномочить Розанова на переговоры с бароном и баронессою Альтерзон, а сама, в ожидании пока дело уладится, на другой же день уехала погостить к Вязмитиновой. Здесь ей, разумеется, были рады, особенно во внимание к ее крайне раздраженному состоянию духа.
В один из дней, следовавших за этим разговором Лизы с Розановым, последний позвонил у подъезда очень парадного дома на невской набережной Васильевского острова.
Ему отпер пожилой и очень фешенебельный швейцар.
– Теперь, разумеется, застал дома? – спросил Розанов, показывая старику свои карманные часы, на которых было три четверти девятого.
Швейцар улыбнулся, как улыбаются старые люди именитых бар, говоря о своих новых хозяевах из карманной аристократии.
– Спит? – спросил Розанов.
– Нет-с, не спит; с полчаса уж как вставши, да ведь… не примет он вас.
– Ну, это мы увидим, – отвечал Розанов и, сбросив шубу, достал свою карточку, на которой еще прежде было написано: «В четвертый и последний раз прошу вас принять меня на самое короткое время. Я должен говорить с вами по делу вашей свояченицы и смею вас уверить, что если вы не удостоите меня этой чести в вашем кабинете, то я заговорю с вами в другом месте».
Швейцар позвонил два раза и передал карточку появившемуся на лестнице человеку, одетому, как одеваются некоторые концертисты.
Артист взял карточку, обмерил с верхней ступени своего положения, стоявшего внизу Розанова и через двадцать минут снова появился в зеленых дверях, произнеся:
– Барон просит господина Розанова.
Дмитрий Петрович поднялся по устланной мягким ковром лестнице в переднюю, из которой этот же концертист повел его по длинной анфиладе комнат необыкновенно изящно и богато убранного бельэтажа.
В конце этой анфилады проводник оставил Розанова, а через минуту в другом конце покоя зашевелилась массивная портьера. Вошел небольшой человек с неизгладимыми признаками еврейского происхождения и с непомерными усилиями держать себя англичанином известного круга.
Это и был барон Альтерзон, доселе не известный нам муж Софьи Егоровны Бахаревой.
– Розанов, – назвал себя Дмитрий Петрович.
Альтерзон поклонился молча и не вынимая рук, спрятанных до половины пальцев в карманы.
– Я имею к вам дело, – начал стоя Розанов.
Альтерзон снова молча поклонился.
– Извините меня, я не люблю разговаривать стоя, – произнес Розанов и, севши с нарочитою бесцеремонностью, начал: – Само собою разумеется, и вам, и вашей супруге известно, что здесь, в Петербурге, живет ее сестра, а ваша свояченица Лизавета Егоровна Бахарева.
– Да-с, – процедил Альтерзон.
– Она сама не может быть у вас…
– Да мы и не можем ее принимать, – подсказал Альтерзон с сильным еврейским акцентом.
Розанову показалось, что он когда-то и где-то слыхал этот голос.
– Отчего вы не можете ее принимать? – спросил он довольно мягко.
– Оттого… что она себя так странно аттестует.
– Как же это, позвольте узнать, она себя так аттестует, что даже родная сестра не может ее принять?
– Моя жена принадлежит к известному обществу, мы имеем свою репутацию, – надменно произнес Альтерзон.
Розанов посмотрел на барона, и еще страннее ему показалось, что даже черты лица барона ему не совсем незнакомы.
– Лизавета Егоровна такая честная и непорочная в своем поведении девушка, каких дай нам бог побольше, – начал он, давая вес каждому своему слову, но с прежнею сдержанностью. – Она не уронила себя ни в каком кружке, ни в коммерческом, ни в аристократическом.
– Я знаю, что она девица образованная.
– Но что же такое-с?
– Она живет в таком доме!
– Гм! Вы это говорите так, что, кто не знает Лизаветы Егоровны, может, по тону вашего разговора, подумать, что сестра вашей жены живет бог знает в каком доме.
– Да это почти все равно, – отвечал Альтерзон, топорщась индейским петухом.
Розанов вспыхнул.
– Ну, это только показывает, что до вас о житье Лизаветы Егоровны доходили слишком неверные и преднамеренно извращенные в дурную сторону слухи.
– Мы не собираем о ней никаких слухов, – процедил Альтерзон с презрительной гримасой.
– Впрочем, мы можем оставить этот спор, – примирил Розанов.
– Я тоже так полагаю, – еще обиднее заметил Альтерзон.
«А дьявол тебя побирай, жида шельмовского», – подумал Розанов, но опять удержался и заговорил тихо:
– Лизавете Егоровне очень нужны небольшие деньги.
– Она получает, что ей назначено.
– Да, но она хочет получить разом несколько более, в счет того, что ей будет следовать по разделу.
– По какому разделу?
– По разделу их наследственного имения.
Альтерзон оттопырил губы и помотал отрицательно головою.
– Как прикажете понимать это ваше движение? – спросил Розанов.
– Я ничего в этом деле не знаю. Я знаю только, что Лизавета Егоровна была непочтительная дочь к своим родителям.
– Так что же, она лишена наследства, что ли?
– Я так полагаю. На это есть духовное завещание матери.
– Это басни, – воскликнул Розанов. – Именье родовое, отцовское.
– Это до меня не касается.
– Конечно, – на это есть суд, и вы, разумеется, в этом не виноваты. Суд разберет, имела ли Ольга Сергеевна право лишить, по своему завещанию, одну дочь законного наследства из родового отцовского имения. Но теперь дело и не в этом. Теперь я пришел к вам только затем, чтобы просить вас от имени Лизаветы Егоровны, как ее родственника и богатого капиталиста, ссудить ее, до раздела, небольшою суммою.
– Какою, например?
– Ей нужны две тысячи рублей.
– И это вы называете небольшою суммою!
– Относительно. Для состояния, которое должна получить Лизавета Егоровна, и тем более для вашего состояния, я думаю, что две тысячи рублей можно назвать совершенно ничтожною суммою.
– Моего состояния никто не считал, – заносчиво ответил Альтерзон.
– Но вы известный негоциант!
– Так что ж! Мне мои деньги нужны на честные торговые обороты, а не на то, чтобы раздавать их всякой распутной девчонке на ее распутства.
– Что! – крикнул, весь позеленев и громко стукнув по столу кулаком, Розанов.
Альтерзон вздрогнул и бросился к сонетке.
Розанов ожидал этого движения. Одним прыжком он кинулся на негоцианта, схватил его сзади за локти.
– Ты знал Нафтула Соловейчика? – спросил он Альтерзона.
– Знал, – довольно спокойно для своего положения отвечал Альтерзон. – Соловейчик мне подарил несколько корректур, на которых есть разные поправки.
– Да, – ну так что ж?
– Ничего больше.
– А ничего, так гляди, разочти поверней: нам ведь нечего много терять, а ты небось отвык от šledzianej watrobi.[81]
Негоциант молчал.
– Так дашь, жид, денег?
– Не дам.
– Ну, черт тебя возьми! – произнес Розанов и посадил Альтерзона в кресло так, что даже пружины задребезжали.
– Не ворошись, а то будешь бит всенародно, – сказал он ему в назидание и взял шляпу.
В дверях кабинета показалась Софья Егоровна.
– Мне здесь послышался шум, – сказала она, распахнув драпировку.
– Ах, Софья Егоровна!
– Дмитрий Петрович!
– Сколько лет, сколько зим! Пополнели, похорошели, – говорил Розанов, стараясь принять беззаботный вид и не сводя глаз с сидящего неподвижно Альтерзона.
– А вы знакомы с моим мужем?
– Как же-с! мы давнишние, старые приятели с бароном.
81
Селедочной требушки (прим. Лескова).