— Вот что, товарищ Чижеев, ты брось играть на отцовских чувствах! — резко прервал его рассвирепевший боцман. — Я твою заинтересованность понимаю. Довольно нам людей попусту губить. Мы не для того здесь, чтобы в прятки играть — один другого разыскивать. Из-за твоей и восьмеркинской разболтанности девушка и пострадала. Приди вы вовремя — сидела бы она с нами.
Чижеев возразил:
— Мы не гуляли. Мы фашистов били.
— Тогда связного надо было б прислать с донесением. К тому же не ваше занятие на берегу околачиваться, для этого есть сухопутные люди. Наше дело — море! В море мы должны не давать фашистам покоя. А вы вот душу захотели потешить и девушку сгубили.
Такого кощунственного обвинения Чижеев не мог простить даже Клецко.
— Не прогуляйся я с Восьмеркиным на берег, чтоб вас разыскать, — сказал он вызывающе, — полагаю, и вид был бы у товарища мичмана совсем другой. Жаль, что гитлеровцы с первого раза память отшибают.
— Это еще что?! — вскипел Клецко. — Прекратить разговоры!
— Есть прекратить, — ответил Чижеев, темнея. — Разрешите идти?
— Идите, — сказал мичман официально. — Только не куда-нибудь, а в камбуз. Наряд вне очереди даю — посуду мыть и лагунки чистить, чтоб морской порядок не забывался.
Чижеев покорно отошел к кирпичной печурке и загремел сковородами, потом вспомнил о Пунченке.
— Тарас, подойди на минутку! Будь другом, — шепотом сказал он партизану, — когда попадешь на берег, пройди той же дорогой, где Нина шла. Разыщи хотя бы след ее и дай знать. Должником буду…
— Понимаю, — сказал партизан. — Считай меня как бы самим собой.
Девушек угоняли на север, не давая ни присесть на повозку, которую тащил ослик, ни остановиться. Только один раз в пути был непродолжительный отдых.
Конвоирам, видимо, надоело шагать пешком. У какого-то селения они согнали девушек с дороги в поле и, оставив лишь одного охранника, пошли рыскать по дворам.
Вскоре один из них привел трех тощих крестьянских лошаденок, а другой притащил бутыль с красным вином и мешок со снедью.
Расстелив плащ, конвоиры уселись на землю и принялись пожирать лепешки, брынзу с маслом и яйца. Громко чавкая, гитлеровцы по очереди прикладывались к бутыли. Ни у одного из этих красномордых обжор даже мысли не возникло, что русские девушки голодны и нужно их накормить.
Нине пришлось развязать мешок и поделить свои припасы, захваченные из пещеры, с новыми подругами. Девушки с трудом жевали сухую пищу. Им хотелось пить, а конвоиры никого не отпускали к колодцу.
Охмелев, конвоиры сделали из ремней подобие кнутов и, взгромоздившись на коней, с пьяным гоготом погнали девушек на дорогу.
Это был самый мучительный переход. Одуревшие гитлеровцы хлестали отстающих как попало. Наезжали конями, норовили попасть в лицо окованным носком сапога. Временами приходилось не идти, а бежать.
К вечеру Нина так устала, что, когда их загнали в машинный сарай совхоза, она свалилась в углу на прогнившие доски и тотчас уснула.
Под утро она почувствовала, что ее толкают. Она приподнялась, в сарае еще было темно. Не сразу она разглядела свою новую подругу Нату.
— Быстрей поднимайся, — шепнула Ната. — Очкастый ногами дерется. Сейчас подойдет сюда.
— Пусть только тронет. Я его застрелю, мерзавца, — сказала Нина и тут же спохватилась: «Какая невоздержанная, меня же раскроют. Сумею ли я вынести пытки?»
Преодолев недомогание, она поднялась. Голова кружилась, ноги дрожали от слабости. Она видела, как в другом конце сарая гитлеровцы пинками гнали девушек на улицу.
— Выйдем скорей во двор, — торопила ее Ната. — Я помогу, пойдем.
Она подхватила Нинин мешок и потащила ее к выходу.
Утро было холодное, промозглое. У сарая появились широкие семитонные немецкие грузовики. На одной из машин уже сидело человек тридцать каких-то незнакомых девушек.
— Откуда вы? — спросила Ната.
Одна ответила:
— Из разных мест, вчера пешком пригнали, а сегодня точно на бойню везут: не повернешься и ног не вытянешь.
Ната помогла Нине взобраться на кузов передней машины. За ними полезли и другие девушки. Скоро их набралось столько, что невозможно было сесть.
Машины, одна за другой, тронулись со двора. Свежий ветер, бьющий в лицо, подбодрил Нину, но головокружение не проходило. «Только бы не заболеть, не свалиться в пути», — твердила она себе и крепче держалась за стоявшую рядом подругу.
— Куда нас везут? — недоумевали девушки, вглядываясь в шоссе. — Вчера же вели по этой дороге. Неужели обратно? Может, домой отпустят?
— Как бы не так, — сказала Ната. — Просто мучают, сначала в один конец гонят, потом в другой.
«Этой девушке можно довериться, — подумала Нина. — Расскажу ей про пистолет и про все. Вместе убежим».
К обеду пленниц привезли в портовый поселок за мысом. Грузовики свернули на школьный двор и остановились. Конвоиры приказали девушкам все личные вещи побросать в одно место. Потом им выдали ведра с тряпками, голики и повели в здание.
— Мыть лютше! — сказал гитлеровец с санитарным значком. — Это есть госпиталь.
— Видишь, сколько чеемы фашистов набили, — шепнула Ната. — В старом госпитале места не хватает. Школу берут. Мину бы им подложить.
Нине после нескольких часов, проведенных на свежем воздухе, стало лучше. Она вместе с другими разулась и, засучив рукава, принялась скрести затоптанный пол. Но Ната не давала ей утомляться. Эта крепконогая девушка с забавно вздернутым носом так ловко орудовала голиком и скатывала водой пол, что Нине нечего было делать. В порыве благодарности она шепнула подруге:
— Мы с тобой убежим. У меня пистолет спрятан.
После уборки девушек согнали в подвал и велели устраиваться среди сваленных в груду парт. Потом, впервые за сутки, накормили бурдой, сваренной из кормовой свеклы. Дали по крошечному кусочку хлеба.
Нина с Натой устроились в полутемном закоулке среди поломанных шкафов и досок. Боясь, что гитлеровцы нащупают в рюкзаке пистолет, Нина вытащила его, завернула в тряпочку и запихала в угол за доску. Ната в это время пугливо поглядывала по сторонам: не наблюдает ли кто? Она раскраснелась от волнения. А после, когда убедилась, что Нина все проделала незаметно, сказала:
— Я сразу почувствовала, — ты особенная. У партизан, наверное, жила?
— Н-нет… Впрочем… Ладно, от тебя не буду скрывать: я с чеемами в одном месте находилась.
— Правду говоришь? — Ната не могла поверить. Пытливые глаза ее как-то по-птичьи округлились. — Почему же ты спрашивала о них? — Но, видя, что Нина не оправдывается, а лишь внимательно следит за ней, обрадовалась:
— Ох, какая ты хитрая, Нина!.. И бесстрашная, как парни!
Теперь связанные общей тайной девушки старались не разлучаться. Услышав гудение моторов за стенами, они выбрались из своего закутка и подбежали к решетчатым окнам. Во двор школы то и дело прибывали либо грузовики с койками, матрацами и бельем, либо санитарные машины с ранеными.
Позже в подвал пришли конвоиры, построили девушек в одну шеренгу, пересчитали всех, повесили каждой на шею номер-жестянку и увезли в закрытых машинах в солдатскую баню.
В раздевалке Нина неожиданно увидела одну из Катиных подруг: хохотушку Мусю Кирикову. Она с какой-то пожилой женщиной стояла у дегазационной камеры и принимала одежду. Еще недавно эта девушка любила закидывать голову и, заливаясь смехом, показывать свои сверкающие белые и ровные, как зерна кукурузы, зубы. Сейчас же рот ее был по-старушечьи сжат и в уголках губ появились жесткие черточки.
«Наша ли теперь? — думала Нина, вглядываясь в Кирикову. — Как она изменилась!» Муся, наконец, ощутила на себе ее взгляд и повернула голову. Но ни одним мускулом, ни одним движением лица не дала она понять, что узнаёт Нину, только в глазах блеснул прежний радостный огонек. «Наша», — поняла Нина.
Улучив момент, когда пожилая женщина ушла в глубь камеры, Нина подошла к Кириковой и молча подала свою одежду. Та с обычным безразличием начала поддевать на металлический крюк вещь за вещью и лишь на мгновение успела незаметно сжать Нине пальцы и шепнуть: