- Поезжайте, но вот что, постойте!.. Я ехал к вам с кляузой, с ябедой... - бормотал Егор Егорыч, вспомнив, наконец, о сенаторской ревизии. - Нашу губернию ревизуют, - вы тогда, помните, помогли мне устроить это, - и ревизующий сенатор - граф Эдлерс его фамилия - влюбился или, - там я не знаю, - сблизился с племянницей губернатора и все покрывает... Я привез вам докладную записку об этом тамошнего губернского предводителя.
Егор Егорыч, вынув из кармана записку Крапчика, сунул ее в руку Сперанскому.
- Но что же мне делать с этой запиской? Я недоумеваю, - произнес тот размышляющим тоном и в то же время кладя себе записку на стол.
- Дашкову передайте, Дашкову, и скажите, что вот какого рода слухи идут из губернии от самых достоверных людей!
- Я всего лучше передам Дашкову, что это я от вас слышал, - сказал Михаил Михайлыч, - он вас, конечно, знает?
- Немножко!.. Передайте, что и от меня слышали, если только это будет иметь значение!
Навосклицавшись и набормотавшись таким образом у Сперанского, Егор Егорыч от него поехал к князю Александру Николаичу, швейцар которого хорошо, видно, его знал.
- Принимает? - пробормотал Егор Егорыч.
- Вас-то?.. Господи! - произнес как бы с удивлением швейцар. - Только теперь у них дочь Василия Михайлыча Попова, но это ничего, пожалуйте!
Егор Егорыч стал, по обыкновению, проворно взбираться на лестницу.
- А Антип Ильич с вами? - крикнул ему вслед швейцар.
- Со мной, придет к тебе в гости! - прокричал ему Егор Егорыч.
- Пожалуйста, чтобы непременно пришел! - упрашивал швейцар, который тоже, кажется, был партикулярным членом одной масонской ложи.
Князь на этот раз был не в кабинете, а в своей богато убранной гостиной, и тут же с ним сидела не первой молодости, должно быть, девица, с лицом осмысленным и вместе с тем чрезвычайно печальным. Одета она была почти в трауре. Услыхав легкое постукивание небольших каблучков Егора Егорыча, князь приподнял свой зонтик.
- Приехали? Ну, подойдите, облобызаемтесь! - проговорил он.
Егор Егорыч подошел, и они облобызались - по-масонски, разумеется. Девица между тем, смущенная появлением нового лица, поспешила встать.
- Мне, ваше сиятельство, позвольте еще раз побывать у вас, - сказала она.
- Непременно, непременно!.. - повторил князь. - И послезавтра же приезжайте, а я до тех пор поразузнаю и соображу.
Девушка после того сделала прощальный книксен князю и пошла, колеблясь своим тонким станом. Видимо, что какое-то разразившееся над нею горе подсекло ее в корень.
По уходе ее, князь несколько мгновений не начинал разговора, как будто бы ему тяжело было передать то, что случилось.
- Это дочь Василия Михайлыча Попова, - сказал он, наконец.
- Мне говорил это ваш швейцар, - подхватил Егор Егорыч.
- И она мне принесла невероятное известие, - продолжал князь, разводя руками, - хотя правда, что Сергей Степаныч мне еще раньше передавал городской слух, что у Василия Михайлыча идут большие неудовольствия с его младшей дочерью, и что она даже жаловалась на него; но сегодня вот эта старшая его дочь, которую он очень любит, с воплем и плачем объявила мне, что отец ее услан в монастырь близ Казани, а Екатерина Филипповна - в Кашин, в монастырь; также сослан и некто Пилецкий[52], которого, кажется, вы немножко знаете.
- Знаю, - отвечал Егор Егорыч.
- И что все это, - продолжал князь, - случилось по доносу их регента Федорова.
Егор Егорыч был совершенно афрапирован тем, что слышал.
- Но что же они делали преступного? - спросил он.
- Вероятно, то же, что и прежде: молились по-своему... Я сначала подумал, что это проделки того же Фотия с девой Анною, но Сергей Степаныч сказал мне, что ей теперь не до того, потому что Фотий умирает.
Егор Егорыч сильно задумался.
- Я совершенно незнаком с madame Татариновой и весьма мало знаю людей ее круга; кроме того, что я тут? Последняя спица в колеснице!.. Но вам, князь, следует пособить им!.. - проговорил, постукивая ножкой и с обычной ему откровенностью, Егор Егорыч.
Князь этими словами заметно был приведен в смущение.
- А как я тут пособлю? - сказал он. - Мне доктора, по болезни моих глаз, шагу не позволяют сделать из дому... Конечно, государь так был милостив ко мне, что два раза изволил посетить меня, но теперь он в отсутствии.
- Тогда напишите государю письмо, - рубнул Егор Егорыч.
Князь сразу же мотнул отрицательно головою и произнес несколько сухим тоном:
- Этого нельзя!.. На словах я мог бы сказать многое государю, как мое предположение, как мое мнение; но написать - другое дело, это уж, как говорится, лезть в чужой огород.
- Это не чужой вам огород, не чужой!.. - не унимался в своей откровенности Егор Егорыч.
- Да, он был когда-то и мой!.. - проговорил тем же суховатым тоном князь. - Но я всех этих господ давным-давно потерял из виду, и что они теперь делали, разве я знаю?
- Ничего они не могли делать, ничего! - петушился Егор Егорыч.
- Может быть, и ничего! - не отвергнул князь, но тут же и, кажется, не без умысла свел разговор на Крапчика, о котором отозвался не весьма лестно.
- Я этому господину, по вашему письму, ничего не выразил определенного, parce qu'il m'a paru etre stupide[160].
- Да, он солдат, и солдат павловский еще, но он человек честный! определил Егор Егорыч своего друга.
Князь, однако, вряд ли мысленно согласился с ним.
VII
Сусанна принялась аккуратно исполнять просьбу Егора Егорыча и через неделю же после его приезда в Петербург она написала ему, что у них в Москве все идет по-прежнему: Людмила продолжает болеть, мамаша страдает и плачет, "а я, - прибавляла она и о себе, - в том только нахожу успокоение и утешение, что молюсь, и одно меня смущает: прежде я всегда ходила за обедни, за всенощные; но теперь мне гораздо отраднее молиться, когда в церкви никого нет. Что это такое и не грешно ли это, - понять не могу! На днях я ходила с нашей старушкой-горничной в Кремль и была там во всех церквах. Службы в это время нигде не было, и я так усердно молилась, что даже перезабыла все молитвы и только повторяла: "Господи, помилуй! Господи, помилуй!" В Архангельском соборе я больше всего молилась. Там все гробницы царей, и тут какой-то господин рассказывал двум дамам об этих гробницах. Мне очень хотелось подойти послушать, но я не посмела, и мне уж наша Марфуша рассказала, что когда в соборе похоронили царя Ивана Грозного, который убил своего сына, так Николай угодник на висевшем тут образе отвернул глаза от гробницы; видела я и гробницу младенца Димитрия, которого убили по приказанию царя Бориса[53]. Господи, думала я, если нам жить так трудно, то каково же жить царям? Мы заботимся и думаем только об родных наших, об себе, а они - обо всех нас. Недаром мне мамаша рассказывала, что когда она жалела покойного отца, очень устававшего на службе, так он сердился на нее и говорил, что цари побольше нашего работают, да не жалуются!"
Егора Егорыча несказанно поразило это письмо. Что Сусанна умна, он это предугадывал; но она всегда была так сосредоточенна и застенчива, а тут оказалась столь откровенной и искренней, и главным образом его удивил смысл письма: Сусанна до того домолилась, что могла только повторять: "Господи, помилуй!". "Теперь я понимаю, почему она напоминает мадонну", - сказал он сам себе и, не откладывая времени, сел за письмо к Сусанне, которое вылилось у него экспромтом и было такого содержания:
"Глубоко болею за Людмилу, а также и за Вашу мать, но за Вас сердечно радуюсь: Вы, по данной Вам, конечно, от природы благодати, состоите в соприсутствии бога. Сам я слишком скудельный и надломленный сосуд, чтобы говорить от себя, и взамен того спешу Вам передать то, что на днях мне читал один из высочайших духовных мыслителей о молитве. Заучите его изречения наизусть; при дальнейшем ходе Вашего духовного роста Вы поймете всю глубину их внутреннего смысла. Молитва бывает, говорит он, словесная, когда Вы, сочувствуя, повторяете молитвы святых отцов. Она бывает умная, когда Вы сами сочиняете молитву. Вы тогда находитесь в экстазе молитвенной импровизации, и от избытка сердца Вашего уста глаголют. Но есть еще высшая степень молитвы, в которой нет ни чужих слов, ни своих, а есть токмо упорное повторение: "Господи, помилуй! Господи, помилуй!" Молитва эта называется созерцательною, и она уже была в душе Вашей и на Ваших устах. Виват Вам, кроткая голубица! Пишите мне чаще и чаще; пишите все, что Вы думаете: может быть, я Вам и пригожусь немного.