- И прекрасно сделаете! - одобрил его намерение Углаков. - Москва, как бы ни поднимала высоко носа, все-таки муравейник, ибо может прибыть из Петербурга какой-нибудь буйвол большой и сразу нас уничтожить.
- Следовало бы это, следовало! - горячился Егор Егорыч. - Глупый, дурацкий город! Но, к несчастию, тут вот еще что: я приехал на ваши рамена возложить новое бремя, - съездите, бога ради, к князю и убедите его помедлить высылкой на каторгу Лябьева, ибо тот подал просьбу на высочайшее имя, и просите князя не от меня, а от себя, - вы дружественно были знакомы с Лябьевым...
- Конечно, - подхватил Углаков, - князь, наверное, это сделает, он такой человек, что на всякое доброе дело сейчас пойдет; но принять какую-нибудь против кого бы ни было строгую меру совершенно не в его характере.
- Быть таким бессмысленно-добрым так же глупо, как и быть безумно-строгим! - продолжал петушиться Егор Егорыч. - Это их узкая французская гуманитэ, при которой выходит, что она изливается только на приближенных негодяев, а все честные люди чувствуют северитэ[87]... Прощайте!.. Поедем! - затараторил Егор Егорыч, обращаясь в одно и то же время к Углакову и к жене.
Сусанна Николаевна, встав, поспешно проговорила Углакову:
- Пожалуйста, кланяйтесь от меня супруге вашей и Петру Александрычу!.. Передайте ему, что я душевно рада его выздоровлению, и дай бог, чтобы он никогда не хворал больше!
- От меня то же самое передайте! - подхватил Егор Егорыч, уходя так быстро из кабинета, что Сусанна Николаевна едва успевала за ним следовать.
Ехав домой, Егор Егорыч всю дорогу был погружен в размышление и, видимо, что-то такое весьма серьезное обдумывал. С Сусанной Николаевной он не проговорил ни одного слова; зато, оставшись один в своем кабинете, сейчас стал писать к Аггею Никитичу письмо:
"Сверстов в Москве, мы оба бодрствуем; не выпускайте и Вы из Ваших рук выслеженного нами волка. Вам пишут из Москвы, чтобы Вы все дело передали в московскую полицию. Такое требование, по-моему, незаконно: Москва Вам не начальство. Не исполняйте сего требования или, по крайней мере, медлите Вашим ответом; я сегодня же в ночь скачу в Петербург; авось бог мне поможет повернуть все иначе, как помогал он мне многократно в битвах моих с разными злоумышленниками!"
Не отправляя, впрочем, письма сего, Егор Егорыч послал за Сверстовым, жившим весьма недалеко в одной гостинице. Доктор явился и, услыхав, где и как провел утро Егор Егорыч, стал слегка укорять его:
- Как же вам не совестно было меня не взять с собою?.. Мало ли что могло случиться, где помощь врача была бы необходима.
- Мы сами вчера только узнали об этом, а потом позабыли о вас... бормотал Егор Егорыч.
- Но, однако, все прошло благополучно? - спросил Сверстов.
- Пока! - отвечал Егор Егорыч. - Но теперь главное... Я написал письмо к Звереву, - прочитайте его!
Сверстов прочел письмо.
- Поэтому вы едете в Питер? - воскликнул он с вспыхнувшею в глазах радостью.
- Еду!
- А я? - спросил доктор.
- И вы со мной поедете! Это необходимо! - объяснил Егор Егорыч.
- Совершенно необходимо! - подхватил с той же радостью доктор. - А Сусанна Николаевна?
- Конечно, поедет! - произнес было сначала Егор Егорыч, но, подумав немного, проговорил: - Хотя меня тут беспокоит... Она все это время на вид такая слабая; а после сегодняшней процедуры, вероятно, будет еще слабее... Я боюсь за нее!
- Да, она и меня тревожит!.. У нее такой стал дурной цвет лица, какого она никогда не имела; потом нравственно точно как бы все прячется от всех и скрывается в самое себя!
Кровь стыла в жилах Егора Егорыча при этих словах доктора, и мысль, что неужели Сусанна Николаевна умрет прежде его, точно ядовитая жаба, шевелилась в его голове.
- Тогда что же мне делать? - произнес он почти в отчаянии, разводя руками.
Сверстов задумался и, видимо, употреблял все усилия своего разума, дабы придумать, как тут лучше поступить.
- Прежде всего, по-моему, - сказал он неторопливо, - надобно спросить Сусанну Николаевну, как она себя чувствует.
- О, она, конечно, схитрит и обманет! Скажет, что ничего, совершенно здорова, и будет просить, чтобы я взял ее с собой! - воскликнул Егор Егорыч.
- Да против меня-то она не может схитрить! - возразил Сверстов. - Я все-таки доктор и знаю душу и архей женщин.
- Спросим ее! - согласился Егор Егорыч, и по-прежнему к Сусанне Николаевне был послан Антип Ильич.
Сусанна Николаевна пришла.
- Ну-с, барыня моя, - начал ее допрашивать доктор, - мы с супругом вашим сегодня в ночь едем в Петербург, а вам как угодно будет: сопровождать нас или нет?
На лице Сусанны Николаевны на мгновение промелькнула радость; потом выражение этого чувства мгновенно же перешло в страх; сколь ни внимательно смотрели на нее в эти минуты Егор Егорыч и Сверстов, но решительно не поняли и не догадались, какая борьба началась в душе Сусанны Николаевны: мысль ехать в Петербург и увидеть там Углакова наполнила ее душу восторгом, а вместе с тем явилось и обычное: но. Углаков уже не был болен опасно, не лежал в постели, начинал даже выезжать, и что из этого произойдет, Сусанна Николаевна боялась и подумать; такого рода смутное представление возможности чего-то встало в воображении молодой женщины угрожающим чудовищем, и она проговорила:
- Я бы, конечно, не желала отпустить Егора Егорыча одного, но как я оставлю сестру, особенно в такое ужасное для нее время?
- Так, совершенно справедливо рассуждаешь! - подхватил довольным тоном Егор Егорыч.
- Так, справедливо! - повторил за ним и Сверстов. - Кроме того-с, позвольте-ка мне пульс ваш немножко исследовать!
Сусанна Николаевна подала ему свою руку. Сверстов долго и внимательно щупал ее пульс.
- Ни дать ни взять он у вас такой теперь, каким был, когда вы исповедовались у вашего ритора; но тогда ведь прошло, - бог даст, и теперь пройдет! - успокоивал ее Сверстов. - Ехать же вам, барыня, совсем нельзя! Извольте сидеть дома и ничем не волноваться!
- Я постараюсь, конечно, не волноваться, - сказала на это тихим голосом Сусанна Николаевна.
- И обо мне тоже не скучай очень! - заметил ей Егор Егорыч.
- Да, но и ты тоже не скучай обо мне! - проговорила Сусанна Николаевна, как бы даже усмехнувшись.
Трудно передать, сколько разнообразных оттенков почувствовалось в этом ответе. Сусанна Николаевна как будто бы хотела тут, кроме произнесенного ею, сказать: "Ты не скучай обо мне, потому что я не стою того и даже не знаю, буду ли я сама скучать о тебе!" Все эти оттенки, разумеется, как цвета преломившегося на мгновение луча, пропали и слились потом в одном решении:
- Мне необходимо здесь остаться для сестры и для себя, - сказала Сусанна Николаевна.
Одобрив такое намерение ее, Егор Егорыч и Сверстов поджидали только возвращения из тюрьмы Музы Николаевны, чтобы узнать от нее, в каком душевном настроении находится осужденный. Муза Николаевна, однако, не вернулась домой и вечером поздно прислала острожного фельдшера, который грубоватым солдатским голосом доложил Егору Егорычу, что Муза Николаевна осталась на ночь в тюремной больнице, так как господин Лябьев сильно заболел. Сусанна Николаевна, бывшая при этом докладе фельдшера, сказала, обратясь к мужу:
- В таком случае, я ранним утром завтра поеду к сестре в тюрьму.
- Прошу тебя, прошу! - повторил Егор Егорыч, и часа через два он, улегшись вместе с Сверстовым в дорожную кибитку, скакал на почтовых в Петербург, давая на каждой станции по полтиннику ямщикам на водку с тем, чтобы они скорей его везли.
XII
Сверстов лет пятнадцать не бывал в Петербурге, и так как, несмотря на свои седины, сохранил способность воспринимать впечатления, то Северная Пальмира, сильно украсившаяся за это время, просто потрясла его, и он, наскоро побрившись, умывшись и вообще приодевшись, немедленно побежал посмотреть: на Невский проспект, на дворец, на Александровскую колонну, на набережную, на памятник Петра. Перед всеми этими дивами Петербурга Сверстов останавливался как дурак какой-нибудь, и, потрясая своей курчавой головой, восклицал сам себе: "Да, да! Растем мы, растем, и что бы там ни говорили про нас, но исполин идет быстрыми шагами!" Затем, как бы для того, чтобы еще сильнее поразить нашего патриота, мимо него стали проходить возвращавшиеся с парада кавалергарды с своими орлами на шлемах, трехаршинные почти преображенцы, курносые и с простреленными киверами павловцы. Сверстов трепетал от восторга и начал уже декламировать стихи Пушкина: