Через двое суток Охрим, обросший и похудевший, поздним вечером пришел в первую попавшуюся на пути воинскую часть и потребовал, чтобы его срочно доставили к начальнику городского гестапо. Ночью он уже сидел в кабинете Отто Кранца и подробно докладывал.
– Почему не убит Млынский? – строго спросил Кранц.
– Стрелял, но промахнулся, – ответил Охрим. – Мы с "Иваном" вывели Млынского в лес. Казалось, все делаем наверняка. Как только "Иван" отошел в сторону, – мы такое условие имели с ним, – я приготовился полоснуть в спину Млынскому, да не успел сделать этого. Верный человек Млынского следил за мной. В самую последнюю минуту вышиб автомат, выстрел пришелся в землю. Я его прикончил из пистолета, но он, стервец, успел все-таки садануть меня ножом.
Охрим сдернул рубашку, осторожно снял окровавленную тряпку с плеча.
Кранц внимательно осмотрел незажившую рану.
– Здорово он тебя! Как же ноги успел унести?
– Тут "Ивану" в ножки поклониться надобно. Я бежать, он – за мной. Млынскому успел внушить, чтобы на базу возвращался немедленно, жизнь его нужна, сказал. Пообещал поймать бандита, это, значит, меня, и доставить живым или мертвым. Бежали мы с ним этак километров пять, а потом он мне счастливой дорожки пожелал, а сам воротился.
Охрим тяжело вздохнул, закончил:
– Вот я и стою перед вами, как на духу. Виноват – казните. Только видит бог, не повинен, не щадил живота своего.
– Задание-то провалено!
– Никак нет, господин начальник, – заверил Шмиль. – "Иван" велел передать, что он не зря ходит в сержантах немецкой армии, что помнит он о своем долге. Просил заверить, что Млынскому не миновать пули, видит бог, не миновать. Что касаемо меня, я старался, господин начальник. Собрал важные сведения об отряде.
Сейчас Шене никто не мешал усиленно ухаживать за Аней. Но только ухаживать.
– В нашем роду чтится верность, – отвечала Аня на его домогательства. – И не забывайте: мой муж на фронте рискует жизнью.
Вечера, как правило, Аня проводила в компании Шене и его друзей. Это было самое неприятное время, но и небесполезное: подвыпив, гестаповцы и армейские офицеры, не стесняясь ее, обменивались фронтовыми и городскими новостями. Днем она занималась основными делами.
Сегодня Шене заявился к Ане в гостиницу расфранченный, похвастался, что награжден орденом "Железный крест", и по этому торжественному случаю устраивает в офицерском кабаре ужин. В зале их поджидало уже около десятка офицеров гестапо и вермахта. Шене каждого представил Ане, В одном из офицеров по приметам, с которыми ее ознакомил капитан Афанасьев, Аня опознала "Фауста".
Захмелевшие офицеры наперебой приглашали Анну танцевать. Раскрасневшийся от счастья Шене милостливо разрешил Ане станцевать с каждым по танцу.
Танцуя с "Фаустом", она шепнула ему на ухо:
– В Берлине, говорят, сильные холода.
Руки "Фауста" чуть-чуть дрогнули. Он поправил пенсне, также тихо ответил:
– Скоро будет жарко.
Пароль означал не только установление связи, но и то, что на другой день, не позже двенадцати часов, "Фауст" вложит сообщение в тайник.
"Фауст" не обманул. Удостоверившись, что за ней нет слежки, Аня отнесла пакет в другой тайник. Утром следующего дня пакет вручили Афанасьеву. Он вскрыл его, обрадовался:
– Вот и заработал наш "Фауст"!
Прочитав одно из сообщений, нахмурился.
– Немцы опять готовят операцию по уничтожению вашего отряда, – сказал он, передавая сообщение Млынскому. – "Фауст" молодец, приложил и копию плана операции.
Млынский ознакомился с планом и с поясняющим его сообщением "Фауста", спокойно сказал:
– У них расчеты очень примитивные: ночью незаметно пробраться в район нашего лагеря, окружить его и уничтожить спящих. Как бы не так!
– Немцы клюнули на один из наших вариантов, майор.
– Это так, капитан, только вариант этот самый невыгодный для нас. Ну, ничего. Сами его придумали.
– Будем надеяться, что Охрим не струсит.
24
Фон Хорн проснулся ранее обычного и в приподнятом настроении: накануне, вечером, ему сообщили, что в его распоряжение прибывают две танковые дивизии, парашютно-десантная бригада и части авиационного прикрытия.
Генерал вызвал парикмахера, подстригся, одел новый китель, с трудом натянул начищенные до блеска сапоги, покрутился перед зеркалом и приказал адъютанту Крюге накрыть стол на три персоны и пригласить прибывающих командиров танковых дивизий.
Позавтракать не пришлось. Фон Хорну доложили, что на рассвете в тылу его армии партизаны взорвали два железнодорожных моста, склад боеприпасов и полностью уничтожили роту СС.
Взбешенный, он выскочил из-за стола, подошел к столику с телефонами. Вызвал начальника гестапо Отто Кранца.
– Господин оберштурмбанфюрер! – начал он. – С такой охраной моих тылов, какую обеспечиваете вы, я не могу воевать! Накануне готовящегося наступления вы лишили меня боеприпасов, затруднили подвоз резервов и вывоз раненых. Потрудитесь навести порядок в моих тылах, коль скоро вам поручено это дело…
В полдень Кранцу позвонили от шефа, потребовали под личную ответственность представить объяснение, почему до сего времени не уничтожен отряд Млынского.
Потом еще звонили, уточняли, требовали написать, сообщить срочно и сверхсрочно. Отто Кранц впервые за многие годы почувствовал, что тучи над ним сгущаются. Он вызвал начальников отделов Шмидта и Зауера и в крайне раздраженной форме потребовал доложить, какие приняты меры для ликвидации отряда Млынского.
Перелистывая толстый том дела, Шмидт докладывал:
– По нашим данным отряд Млынского базируется в Черном лесу. Как вам известно, мы внедрили в отряд четырех наших опытных агентов, которые имеют задание разложить отряд и убить Млынского, если он не клюнет на изготовленное нами письмо его жены.
– Когда же это случится?
– Трудно сказать, дело в том, что с нашими агентами связь еще не налажена.
– Вот так и работаем! – раздраженно бросил Кранц. – Вам-то, Шмидт, нельзя забывать, что Охрим уже покинул отряд. Он у нас сейчас, и вы с ним имели честь беседовать. Даже под защиту его взяли. На западе сходило, здесь будет выходить боком. Не забывайте этого, Шмидт.
Отто Кранц закурил, встал, несколько раз прошелся по кабинету, затем остановился, побарабанил пальцами по столу. Зауер и Шмидт молчали.
– Вы, Шмидт, примите меры к установлению связи с нашими людьми, которые проникли в отряд, – приказывал шеф. – Если мы не уберем с дороги Млынского в самое ближайшее время, он натворит столько, что потом нам придется расплачиваться своими головами. А вы, Зауер, прикажите завтра же повесить на городской площади жену и сына Млынского, а также всех партизан, находящихся в тюрьме. Одновременно форсируйте операцию по выявлению коммунистов, комсомольцев, активистов и лиц, подозреваемых в связях с партизанами.
Вечером Шмидт вызвал в гестапо Раздоркина и предложил ему совершить ходку в Черный лес в отряд Млынского.
Раздоркин насупил серые, лохматые брови, положил руку на грудь, тяжело вздохнул.
– Они меня уничтожут! Пощадите, у меня дети!
– У нас нет времени для разговоров! Вы пойдете завтра на рассвете. Это приказ. Должен был идти ваш племянник Охрим. У него серьезное ранение. Он вам распишет каждый кустик. Найдете. Если, конечно, захотите.
– Родной племянник едва ноги унес, а зараз меня на верную погибель посылаете. Зачем же жестокость такая, господин начальник?
– Раздоркин, вы забыли, видимо, где находитесь? – строго спросил Кранц.
– Простите, господин начальник, это так, по недопониманию наболтал я.