– Именно поэтому спешить не будем. Пусть поработает следователем городской полиции. Пусть омочит руки в русской крови. Тогда деваться ему будет некуда, тогда и посмотрим.
Петренко сытно пообедал. Ему даже дали полстакана шнапса. Довольный собою, уселся писать донос. Писал подробно, до мелочей. Привел список командиров отряда, биографические данные некоторых, кого знал, описал внешность и характерные приметы. Указал принадлежность к партии и комсомолу.
О Млынском написал: "Волевой, опытный командир, коммунист-чекист, непримиримый враг фюрера". Подумав, дописал: "Этот подлежит немедленному уничтожению". Прочитал, улыбнулся. Очень кстати показалась ему приписка. А когда вспомнил, где живет семья Млынского, – как-то рассказывал ему Дмитерко, да прикинул, что сейчас эта территория оккупирована немцами, подбежал к двери и принялся стучать и кричать:
– Позовите поскорее начальника! Мне нужно сделать сообщение! Чрезвычайной важности!..
Надзиратель ушел. Петренко нетерпеливо ходил по камере. Улыбаясь. Потирая руки.
Семья Млынского, рассуждал он, могла не успеть эвакуироваться на восток. Женщине с маленьким ребенком и старухой матерью не так-то просто выехать. Схватят их гестаповцы – он, Петренко, на коне. Разве это не будет лучшим доказательством его искренней преданности фюреру?..
Дверь заскрипела, открылась. В камеру вошел Ганс.
– Ну? – спросил он брезгливо.
Петренко, захлебываясь от радости, рассказал о семье Млынского, сунул в руку Гансу написанный им подробный донос.
– Молодец! – одобрил Ганс. Наградил сигаретой, собственноручно вынув ее из полной пачки. – Кури. Заслужил.
На другой день утром Петренко привели к Зауеру. Гестаповец похвалил за подробное донесение об отряде Млынского, о семье майора. Задал ряд уточняющих вопросов. Поздравил с назначением следователем городской полиции.
– Вам оказано очень большое доверие, – сказал Зауер. – Нужно его оправдать.
– Да какие могут быть сомнения, господин…
Не обращая внимания на подобострастный лепет, Зауер вызвал Ганса.
– Ознакомьте господина следователя с его обязанностями, свяжите с начальником городской полиции.
Зауер дождался, когда Ганс и Петренко уйдут, позвонил начальнику оперативного отдела гестапо Курту Шмидту.
– Каковы результаты розыска семьи Млынского?
– Считайте, что нам крупно повезло: только что мне сообщили, их доставят сюда к вечеру.
– Вот так удача!
Зауер тут же позвонил Отто Кранцу. Как не сообщить шефу приятную новость первым? Выслушав, Кранц распорядился:
– Сведения об отряде Млынского, сообщенные Петренко, немедленно передать в штаб армии для нанесения бомбового удара. Жену Млынского использовать как приманку для поимки ее мужа. Поручаю лично вам разработать план операции. Учтите, такой прекрасной возможности покончить с Млынским и его отрядом у нас еще не было. Просчета при таких шансах нам никто не простит.
– Сделаем все возможное, господин оберштурмбанфюрер! Женская слабость всегда была нашей союзницей. Считайте, господин оберштурмбанфюрер, что птичка под именем Млынский у нас в клетке.
– Я всегда считал вас хорошим контрразведчиком, Зауер!
Лестные слова шефа, возможность отличиться подняли настроение Зауера. Он решил, что по такому поводу можно и кутнуть. Захватил Ганса и укатил в гестаповском "мерседесе" в офицерское кабаре. Оно размещалось в гостинице, которая до оккупации города называлась "Лондонская". Сейчас ее охранял усиленный наряд солдат из отряда СС. Зауер любил это кабаре. Правда, много шума, но зато безопасно.
У входа их встретил метрдотель, облысевший немец. Усадил за свободный столик, поручил официантке обслужить вне очереди: гости особые, из гестапо.
Зауер и Ганс важно сидели за столом. Здесь им нравилось все: и зал в венецианском стиле, залитый ярким светом, и джаз, то ревущий, то стонущий, и особенно официантки-немки в глубоко декольтированных и коротких, плотно подогнанных по фигуре платьицах бирюзового цвета. Все здесь располагало к мечтательности.
Захмелевшие офицеры поглаживали тучные бедра официанток. Немки покорно давали себя трогать.
Белокурые певички, привезенные из фатерлянда для поднятия морального духа немецких офицеров, в прозрачных платьях исполняли шлягеры. Закончив фривольную песенку, спускались со сцены в зал, охотно присаживались офицерам на колени, пили коньяк.
Ганс в один присест одолел жареного поросенка. И все-таки захмелел. Вскочил на стул, поднял дрожавшей рукой рюмку с коньяком, заорал:
– За победу, господа! За здоровье великого фюрера!
В ответ раздались жидкие аплодисменты, пьяные возгласы.
Сидевшие за соседним столиком летчики переглянулись. Один из них, с Железным крестом, презрительно взглянул на Ганса.
– Тоже мне вояка!
Его друзья рассмеялись.
Зауер едва удержал Ганса, рванувшегося к ним с поднятыми кулаками.
– Ведите себя прилично, или я буду вынужден доложить о вашем поведении господину Кранцу.
– Хоть самому дьяволу!
– Ты – пьяная свинья!
Зауер швырнул на стол деньги и заторопился к выходу. Вслед неслась брань Ганса, кинувшегося к летчикам. Оглушающе заиграл джаз.
Зауер назвал шоферу адрес фрау Эммы, предвкушая, как приятно он проведет час-другой со своей молоденькой секретаршей.
Окно квартиры Эммы, выходившее на улицу, закрывала плотная штора. Зауер вбежал на крыльцо, постучал в дверь. Эмма не выходила. Постучал сильнее. Ни звука. Тогда Зауер что есть силы застучал в окно. И только тогда услышал легкие шаги.
– Эмма, это ты, крошка?
– Разве может быть здесь другая? – недоброжелательно ответила Эмма, не открывая двери.
– Так что же ты медлишь?
– Не могу, милый. У меня Отто Кранц. Зауер опешил. Вот так новость! Его любовница принимает шефа! Да еще бравирует этим.
– Потаскушка! – процедил Зауер и, совсем расстроенный, не сошел – слетел с крыльца. Сел в машину, закурил сигарету. Подумал и сердито приказал шоферу: – В гестапо!
Город был затемнен, фары зажигать было запрещено, и шофер вел машину со всей осторожностью. Только подкатили к гестапо, истошно завыли сирены, по черному небу заметались мощные лучи прожекторов. Забахали зенитки, но их тут же заглушили сильные взрывы. Бомбы ложились точно – на склады боеприпасов и горючего. Взметнулись огромные языки пламени.
Неподалеку от гестапо находилась крупная автобаза. Бомба угодила в самую гущу машин.
Зауер стремглав вбежал в бомбоубежище, оборудованное из массивных железобетонных плит на большой глубине под зданием гестапо. Увидев его, гестаповцы удивленно воскликнули:
– Живы?!.
– Не собираюсь отправляться на тот свет!
– Но офицерское кабаре взлетело на воздух! – пояснил один из гестаповцев. – Вы же там были с Гансом. Считайте, что вернулись с того света!
– До него стало что-то очень близко, – побледнел Зауер.
Начальник городской полиции Раздоркин восседал в кресле за письменным столом и внимательно читал какую-то бумагу. По сдобренному медовой улыбкой лицу можно было подумать, что он очень рад, в восторге. Еще бы! Направление из гестапо! Не каждому удастся получить, а вот Петренко, что слишком вольно сидит перед ним, получил. С такой рекомендацией! Тут и вопроса нет – зачислить или не зачислить. Только вот… Раздоркин не выдержал, лицо его затуманилось, глубокие складки вспахали низкий покатый лоб.
До этого случая Раздоркин сам подбирал полицейских и следователей. Согласует с гестапо и назначит на должность. Да взяточку не забудет взять. Петренко – первый, кого гестапо само направило служить в полиции и не испросило его мнения. Вот это и озадачило начальника полиции. Потребовать и от Петренко положенную суммочку или воздержаться?.. Чего доброго, еще нажалуется, погоришь. И лишать себя этого налога вроде бы ни к чему…
Раздоркин еще. раз внимательно прочитал направление, исподлобья поглядывая на Петренко. Рука его, тронутая нервной дрожью, уже который раз ложилась на глубокую залысину и терла, терла ее до красноты. Может, подкоп какой под него?.. Раздоркин разгладил обеими руками редкие рыжие волосы, снял очки, подумал немного, не зная, как похитрее выяснить, какие отношения у Петренко с гестапо?