Я ответил, что не читаю собственных книг и потому не ищу их в библиотеках.
– Быть непризнанным – прямо-таки долг любого великого новатора и первопроходца, – изрек Гнусс. – Впрочем, имелись крайне серьезные соображения, вследствие которых мы – то есть МИД – не реагировали на подобные недоразумения. Мы некоторым образом оберегали тем самым и вас…
– Как прикажете понимать это? – спросил я, удивленный его последними словами.
– Вы поймете, но в свое время. Раз уж судьба свела меня с вами, пусть будет, чему суждено быть, – и дал мне визитную карточку, перед тем записав на обратной стороне не подлежащий разглашению номер домашнего телефона. – Silentium Universi объясняется финансовыми лимитами, – сказал он, понизив голос. – Наше богатое государство отдает бедным странам 0.3 процента своего дохода. Почему вне Земли должно быть иначе? Полагать, что Космос был ничейным пространством, не знавшим правовых норм, сфер влияния, проектов бюджетов, охранительных пошлин, пропаганды и дипломатии, пока там не появилось человечество, – значит уподобляться младенцу, которому кажется, что, пока он не сделал первой кучки, никто этого не умел. Дилемма исчезла только тогда, когда от естественников она перешла к нам. Ведь они, господин Тиши, и вправду что малые дети. Им кажется, будто тот, кто имеет на текущем счету десятка два солнц, уравновешенный энергобаланс, а в астрофинансовом резерве что-нибудь около 10^49 эргов, швыряет этим добром направо и налево, без счету: сообщает и извещает, шлет в пустоту промышленные лицензии, совершенно бесплатно – да что там, с чистым убытком, делится технологической, социологической и Бог весть какой еще информацией, просто так, от чистого сердца – или органа, который ему заменяет сердце. Все это сказки, дорогой господин Тиши. Как часто, разрешите спросить, вас осыпали богатствами на открытых вами планетах?
Я на минуту задумался – подобный подход был для меня совершенно новым.
– Ни разу, – ответил я наконец, – но ведь я никогда ни о чем не просил, профессор…
– Вот видите! Чтобы получить, нужно сперва попросить, и то ничего не известно. Ведь межзвездные отношения определяются политическими, а не физическими постоянными. Физика действительна всюду, но разве случалось вам видеть политика, который жаловался бы на гравитационную постоянную Земли? Какие это физические законы возбраняют имущим делиться с бедствующими? Просто диву даешься, как господа астрофизики могли не учесть в своих рассуждениях столь очевидных вещей! Но мы уже подъезжаем. Приглашаю вас посетить Институт Исторических Машин. Телефон я вам дал – позвоните, и мы условимся.
Действительно, поезд уже стучал на развилках пути, показался вокзал. Профессор спрятал «Звездные дневники» в портфель, взял накидку и сказал, улыбаясь:
– Политические отношения развиваются в Космосе уже миллиарды лет, но наблюдать их нельзя даже в самый большой телескоп. Поразмышляйте на досуге об этом, а пока – до свидания, дорогой господин Тиши! Знакомство с вами было для меня честью…
Я, все еще под сильным впечатлением от этой встречи, разыскал у здания вокзала черный мерседес, в котором ожидал меня Трюрли. Садясь в машину, я протянул ему руку. Он взглянул на меня, словно не мог взять в толк, что это такое высовывается из моего рукава, а затем прикоснулся к моей ладони кончиками пальцев. Хотя шофер не мог нас услышать, – он сидел за прозрачной перегородкой, – адвокат произнес очень тихо:
– Господин Кюссмих дал показания…
– Сознался? Это хорошо, – машинально ответил я и тут же сообразил, что сказал не то; ведь я разговаривал с его адвокатом.
– Для вас – нет, – бросил он холодно.
– Извините, что?
– Он сознался, что дарственная была трюком…
– Как это – трюком?.. Не понимаю.
– Будет лучше, если мы поговорим об этом у меня.
Мы замолчали. Его ледяной вид удивлял меня все больше; но когда мы очутились в его кабинете, шило вылезло из мешка.
– Господин Тихий, – сказал Трюрли, усевшись за письменный стол, – показания доктора Кюссмиха совершенно изменили ситуацию.
– Вы полагаете? Потому что они были ложными? Он оклеветал меня?
Адвокат сморщился, словно услышал что-то непристойное.
– Вы находитесь у адвоката, а не в зале суда. Клевета, – нет, вы только подумайте! Уж не хотите ли вы сказать, господин Тихий, что доктор Кюссмих ни с того ни с сего, ради ваших прекрасных глаз подарил вам объект стоимостью восемьдесят три миллиона швейцарских франков?
– О стоимости речи не было… – пробормотал я, – и… и с этим вот вы пришли ко мне…
– Я сделал то, что поручил мне мой клиент, – сказал Трюрли. Глаза у него были голубые, как у профессора, но далеко не столь симпатичные.
– Как же так… Вы хотите сказать, что вручили мне эту дарственную с задней мыслью?
– Мои мысли тут не при чем; это область моей психики, которая правосудию безразлична. Итак, вы пытаетесь утверждать, что приняли в дар от совершенно незнакомого вам человека восемьдесят три миллиона без всяких укрытых соображений?
– Да что вы тут такое говорите, – начал было я, распаляясь гневом, но он уставил на меня свой палец, как револьвер.
– Извините, но теперь я говорю. Если бы судей набрали со школьной скамьи, возможно, они приняли бы ваши показания за чистую монету; но на это рассчитывать не приходится. Подумать только! Человек, о котором вы даже не слышали, дарит вам восемьдесят три миллиона, потому что, видите ли, когда-то с удовольствием прочел книжку, которую вам заблагорассудилось сочинить? И суд должен в это поверить?
Адвокат достал из роскошной шкатулки сигарету и закурил ее от стоявшей возле чернильницы золотой зажигалки.
– Может быть, вы объясните мне, в чем дело? – сказал я, стараясь сохранять хотя бы наружное спокойствие. – Что угодно господину Кюссмиху? Чтобы я разделил с ним тюремную камеру?
– Доктор Кюссмих будет очищен от всех предъявленных ему ложных обвинений, – произнес адвокат Трюрли, выдыхая дым в мою сторону, словно хотел отогнать назойливое насекомое. – Боюсь, в камере вам придется сидеть одному.
– Погодите. – Я все еще ничего не понимал. – Он подарил мне замок… зачем? Он хочет взять его обратно?
Адвокат важно кивнул.
– Так какого черта было дарить? Ведь я не просил, я не знал – а-а-а… он боялся, что на замок наложат арест, конфискуют, да?
Лицо адвоката не дрогнуло, но у меня словно шоры упали с глаз.
– Ладно, – сказал я воинственно, – однако замок все еще мой, мой по закону…
– Не думаю, что вам это что-нибудь даст, ответил он равнодушно. – Дарственная настолько невероятна, что признать ее недействительной – пустячное дело.
– Понимаю, поэтому он дал ложные показания… но если судьи в это поверят, он у них запоет…
– Не знаю, что вы понимаете под словом «запоет», – сказал Трюрли. – Истцы давно уже вели дело к судебному процессу. Об этом знает каждый, кто читает газеты. Доктор Кюссмих находился в нелегком положении, поскольку первое заключение экспертов оказалось не в пользу «Мильмиля». Вы использовали его минутную слабость, душевный кризис, вызванный тревогой за благосостояние семьи. Он поступил вопреки моему совету, – я убеждал его, что правда восторжествует и мы выиграем процесс. Так оно и будет. Поэтому дело не дойдет до ареста имущества для взыскания суммы иска. Суду придется выяснить только одно: как вы, иностранец, пытались нажиться на чужой беде.
– Так ему ничего не грозит? Хотя сам он признает, что хотел с помощью дарственной отвертеться от описи имущества? Что он хотел…
– Никто не может быть наказан за то, что чего-то хотел.
– Значит, я тоже!
– Вы не только хотели, но и подписали известный вам документ.
– Но без задней мысли! Моя репутация безупречна! Я могу доказать это, – тут я осекся, потому что адвокат изменился в лице, словно вершины Альп при закате солнца.
– А серебряные ложечки?!! – загремел он, глядя на меня с нескрываемым презрением.
На этом я закончу отчет о нашей беседе. Адвоката, рекомендованного мне профессором Гнуссом, к которому я обратился за советом, звали Спутник Финкельштейн. Он был маленький, чернявый и веселый. Он выслушал мою историю до серебряных ложечек включительно, потер нос и сказал: